Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

Я сама не замечаю, как делаю несколько шагов вперед, пока Вирджиния мертвой хваткой не перехватывает мой локоть.

Она с состраданием качает головой, прерывисто объясняя: — Принц Артур должен сам признать поражение, чтобы они остановили бой.

Слезы застилают мне глаза, а ярость удушающей хваткой сжимает легкие. — Да как он это сделает, если тот забивает его до смерти?! — повышаю я голос, напрочь забыв о правилах и обо всём, что меня окружает. Дикий террор берет меня в заложники.

— Он должен поднять левую руку, — шепчет Вирджиния. — Но он принципиально этого не делает, и, кажется, я поняла почему.

Звук ударов, которые Эдоардо продолжает обрушивать на него, становится настолько глухим и тяжелым, что меня пробирает дрожь. Пытаюсь вырваться, но Вирджиния сжимает пальцы еще крепче. — Лавиния, — выдыхает она едва слышным шепотом. — Артур не поднимает руку намеренно. Он хочет, чтобы знать и вся нация увидели, на что способен Эдоардо.

Замираю, чувствуя, как моё сердце разлетается на куски. — Но з-зачем им видеть его таким? — мой голос срывается на плач.

— Потому что… никто больше не посмеет усомниться в его праве, если увидит эту силу. Он защищает его. Как делал всю свою жизнь.

Всматриваюсь в лица аристократов: они смотрят на Эдоардо как на разъяренного, опасного зверя — как на того, от кого нужно держаться подальше и кого нельзя гневить ни при каких обстоятельствах. Изумление, паника, омерзение и первобытный страх мешаются с благоговением перед фигурой, которую они до этой секунды недооценивали. Теперь никто из них не может прийти в себя от увиденного; уважение, которое только что выгрыз себе будущий преемник престола, намертво врежется в их память как неизгладимое клеймо.

Артур с видимым трудом приподнимает левую руку, и арбитр немедленно дает свисток, объявляя финал дуэли. Мертвая тишина сковывает каждый сантиметр Арены. Эдоардо застывает. Он вскидывает голову, и в его глазах полыхает безумный, неукротимый огонь. Он поднимается на ноги, его грудь лихорадочно вздымается, а взгляд ищет в толпе что-то, что он безвозвратно потерял. Потерянный и дезориентированный, он наблюдает, как высшая знать королевства покорно склоняет головы перед его величием.

Арбитр опускается на колено: — Да здравствует Его Высочество Эдоардо, законный наследник престола! — кричит он во всё горло. Гвардейцы подхватывают его слова, им вторят придворные девушки, а затем и вся знать.

Экран Арены транслирует потрясенное лицо будущего Короля: его глаза расширены, а в радужках застыло оцепенение от того, что он еще не способен осознать.

Он оборачивается к Артуру — словно только что очнулся от глубокого беспамятства, — и видит его стоящим на коленях, с опущенной к песку головой. Артур что-то шепчет; отсюда трудно разобрать, но, кажется, он повторяет ту самую фразу, что гремит под сводами зала: «Да здравствует Его Высочество Эдоардо, законный наследник престола!»

Нет ни одного человека, который не выказал бы ему почтения. Сам Артур, истощенный, опирается ладонями о колени, пока капли пота катятся по его щекам, мешаясь с соленой кровью и слезами.

Шквал рукоплесканий взрывает Арену, создавая атмосферу ликования, которая резко контрастирует с удушающим отвращением, застывшим на лице Эдоардо.

Король Давид приподнимает кубок с вином с довольной, сытой улыбкой; телекамера проецирует его финальную речь крупным планом. Внимание зала переключается на монарха: — С величайшей радостью я передам корону Эдоардо. Он будет защищать наш народ с той же яростной силой, свидетелями которой вы стали сегодня. Он возглавит нас и убережет от Зла.

И пока Король кормит публику и знать громкими, фальшивыми обещаниями, я замечаю, что Эдоардо едва способен сделать вдох. Он бьется в тисках паники, лицо искажено омерзением; он скрежещет зубами и прижимает ладонь к виску, словно его череп готов взорваться от боли. Артур, чье лицо превратилось в месиво из багровых гематом и крови, приближается к брату и властно кладет ладонь ему на плечо, заставляя повернуться.

Спонтанным, защищающим жестом он привлекает его к себе, пряча Эдоардо в объятиях от жадных объективов телекамер. Он бережно гладит его по спине, напрочь забыв о той дикой жестокости, с которой брат только что истязал его. Он зашел так далеко…

Всё это лишь ради того, чтобы укрепить репутацию брата. Он позволил превратить себя в боксерскую грушу, лично вручил ему ключ, отпирающий его первобытную ярость, позволив полностью потерять контроль.

Вздыхаю, чувствуя, как тяжелый свинец в груди не дает мне дышать. Артур сделает ради Эдоардо абсолютно всё. Не думая о себе или о ком-то еще. Он пожертвует своей жизнью без малейших колебаний, и это приводит меня в ужас.

Из-за трибун появляется Придворная дама. Она, та, кто вырастила их, кто дала им воспитание и знала их до последней черточки, впервые в жизни демонстрирует неприкрытые эмоции. На её лице застыл дикий страх, резко диссонирующий с триумфом Короля.

Гвардейцы выводят принцев с Арены. Артур сильно хромает, его скула раздулась, а губа разорвана; он скрывается из виду.

Я без колебаний бросаюсь к выходу. Я должна увидеть его, мне жизненно необходимо его увидеть. Бегу за ними по лестнице, ведущей в подсобные помещения, но уйти далеко мне не дают — дорогу намертво блокирует шеренга стражи. Пытаюсь прорваться, но один из солдат жестко велит мне сделать шаг назад.

— Мы переживаем самый хрупкий момент нашей монархии, синьорина. Никому не позволено приближаться к принцам вплоть до самой коронации, — отчеканивает он.

«Вплоть… до самой коронации?» Беспомощно наблюдаю за тем, как удаляется фигура Артура, и осознание того, что я не могу до него дотянуться, причиняет невыносимую боль.

Именно в такие секунды мне хочется повернуть время вспять… туда, где между нами не было сословных пропастей и никаких гвардейцев, способных удержать меня вдали от него. Где мне достаточно было просто войти в гостиную, чтобы обнаружить его сидящим на моем диване.

Мне следовало бы испытать облегчение: Эдоардо займет трон, а Артур — нет. Ни одно из моих кошмарных видений не станет реальностью. И всё же… всё же что-то в самых потаенных глубинах моей души не дает мне успокоиться.

Словно всё происходящее — лишь прелюдия к куда более масштабной катастрофе.

Есть только один человек, с которым я могу это разделить. Разворачиваюсь и иду обратно; вся стража сейчас стянута к охране принцев, у входа в казематы дежурит лишь один гвардеец, но он не задает мне вопросов.

Быстрым шагом направляюсь к самой последней камере. Элайджа вскидывает голову еще до того, как я успеваю подойти, словно физически учуял моё присутствие. Обрывки ветхой ткани едва прикрывают его торс, а лицо прорезали еще более глубокие, зловещие знаки. Он безмолвно созерцает меня с издевательским оскалом.

Перевожу дыхание: — Эдоардо взойдет на престол. Твои пророчества оказались фальшивкой.

— Мои пророчества? — переспрашивает он.

Киваю: — Ты утверждал, будто Артур займет трон и история повторится. Что ж, поскольку ты заперт в этом склепе и ничего не знаешь, сообщаю: Эдоардо выиграл поединок за престолонаследие, и скоро его коронуют. Так что ничего из твоего бреда не сбудется.

Я говорю это скорее для того, чтобы убедить саму себя, нежели его. Потому что липкая неопределенность и страх, что всё сорвется в ад, пожирают мои мысли изнутри.

Элайджа кривит губы в улыбке, которая злит меня еще сильнее. — Я знаю, что он победил. — Меня бросает в дрожь. — Но ты ведь и сама понимаешь, Лавиния, что это далеко не конец. Тебя колотит от ужаса, твоё нутро чувствует, что это лишь начало… конца.

Делаю шаг к самой решетке, разделяющей нас: — Ничего из твоих слов не случится. Это последний раз, когда ты видишь меня здесь, разговор с тобой — пустая трата времени.

— И как давно ты лишилась нормального сна? Стоит тебе закрыть глаза, как ты видишь прошлое: видишь, как Эдоардо убивает Артура, а затем и тебя. Я здесь совершенно ни при чем, Лавиния, это твои собственные воспоминания прорываются наружу.