Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

Вцепляюсь пальцами в железный прут: — Это ты заставил меня…

Он бесцеремонно обрывает меня: — Сделать что? Проникнуть в твои сны? Я не наделен такой силой. — Он поднимается на ноги, цепи на лодыжках со звоном натягиваются, удерживая его. — То, что ты видишь, — твоя прошлая жизнь. Ты отказываешься верить, потому что истина страшит тебя. Но попытка сбежать от нее, притворяясь, будто её нет, сделает только хуже.

— И что, по-твоему, я должна делать? Притвориться, что всё нормально? Я не позволю Артуру умереть от руки собственного брата! Что… что мне делать?! — Чудовищные картины вновь штурмуют мой мозг, делая меня заложницей этого бесконечного кошмара.

Я больше не в силах скрывать свое отчаяние. Мне хочется, чтобы этот ад прекратился, хочется схватить Артура и утащить его как можно дальше от любого чертова проклятия.

Элайджа тяжело вздыхает: — Ничего. Ты ничего не можешь сделать, рок вершит свой ход независимо от наших жалких усилий. Я абсолютно уверен, что на престол взойдет именно Артур, этого не избежать. И в этот миг история повтори…

Со всей силы бью кулаками по железным прутьям камеры. — Нет! — мой крик ранит воздух. — Он никогда не сядет на этот трон! — Ярость выжигает мне вены. Разворачиваюсь и лечу прочь, чувствуя, как его тяжелый взгляд буравит мне спину.

«Артур не займет трон».

Взлетаю по ступеням, ведущим наружу. Гвардейцы уже увели принцев, и коридоры больше не перекрыты.

«Артур не займет трон».

Иду по переходам, уставившись пустым взглядом в пространство перед собой.

«Артур не займет трон».

Несколько придворных девушек с криками пробегают мимо меня. Безмолвно следую за ними.

«Артур не займет трон».

Сворачиваю за угол, ведущий к главному вестибюлю. Все служащие дворца сгрудились вокруг огромного экрана, установленного на стене. Замечаю Вирджинию и саму Придворную даму в первых рядах; но в выражении их лиц есть что-то, что заставляет меня похолодеть.

Тень первобытного террора.

Гробовое молчание. Делаю шаг вперед, протискиваясь сквозь толпу, пока сама не оказываюсь прямо перед экраном, к которому прикованы их взгляды.

Прямая трансляция идет из какой-то клиники: сотни новорожденных младенцев имеют жуткий, мертвенно-серый цвет кожи или уже лежат бездыханными в своих колыбелях под истошный плач сломленных матерей и слезы потрясенных отцов.

Журналистка, чье лицо осунулось от скорби и удушающего страха, сжимает в дрожащих пальцах микрофон: — Третье и последнее знамение только что вступило в силу. Это означает лишь одно: Зло пробудилось.

Глава 31

Лавиния

Оставаться в стенах дворца — всё равно что находиться в коконе, защищающем от адского пламени внешнего мира. Снаружи на улицах правит хаос, каждый божий день собирая свою кровавую жатву, несмотря на все попытки помочь населению. Сначала бесплодные поля, затем отравленная вода и землетрясения, а теперь последняя, самая чудовищная катастрофа — смерть в колыбели. Больницам остается лишь констатировать кончину: это невозможно предотвратить, а причины не поддаются никакому объяснению. Все эти бедные новорожденные дети уходят тихо — они просто перестают дышать во сне.

Вся нация сломлена, подкошенная проклятием неумолимых бедствий. Несчастья в прах крошат любую надежду. Подданные страдают от голода и жажды, правительственные запасы на исходе. Отчаяние толкает людей пить зараженную воду и есть тухлую пищу, но они лишь сильнее заболевают. Больницы и эвакуационные бараки переполнены, мест на всех не хватает. Недовольство растет, протесты и бунты стали делом обыденным, и военные вынуждены круглосуточно патрулировать улицы.

Кадры этой катастрофы транслируются в прямом эфире прямо в главном вестибюле дворца. С тех пор как вступило в силу Третье знамение, самые горячие точки страны круглосуточно снимают камеры безопасности, подключенные к огромному плазменному экрану на стене.

Вот уже пошел пятый день, как здесь царит удушающее, тяжелое напряжение; коридоры дворца кишат гвардейцами, а многие вельможи укрылись внутри замка. Избалованные богатеи, которые едва ситуация обострилась, тут же затребовали убежища, апеллируя к своему высокому статусу. Жрецы, члены королевской семьи и высшие чины заседают без перерыва. Каждый день они запираются в зале совещаний и не выходят оттуда до позднего вечера. Ни одной придворной девушке вход туда не позволен.

Не знаю, о чем они спорят, но сдвигов к лучшему не вижу. И кроме того, я не видела Артура с того самого дня… когда он дрался с Эдоардо. Эта вынужденная разлука сводит меня с ума. Мы находимся в одном и том же месте, но дальше друг от друга, чем когда-либо.

— Ты не будешь есть?

Габриэль сидит напротив меня за кухонным столом. Он кивает на сэндвич в моей тарелке. Мне следовало бы считать себя счастливицей за то, что я имею доступ к пище, которая меня не отравит… и всё же сама мысль о том, что я настолько привилегированна, внушает мне омерзение.

Протягиваю ему тарелку. — Почему мы прячемся за этими стенами, Габриэль?

Он впивается зубами в хлеб, удовлетворенно мычит и зажмуривается. Персонал имеет право на двухразовое питание, состоящее из замороженных полуфабрикатов и горсти витаминов. Ровно столько, чтобы поддерживать в нас жизнь и способность выполнять свои обязанности. Он делает глоток воды, прежде чем посмотреть на меня.

— Потому что снаружи — полная гибель. Меня в дрожь бросает от одной мысли об этом.

Скрип стула справа заставляет меня обернуться: Вирджиния опускается на сиденье и в изнеможении роняет голову на стол. — А меня в дрожь бросает от мысли, что придется пережить еще один такой день, — бормочет она.

Вокруг — только осунувшиеся от усталости лица, отмеченные печатью непреходящей скорби. В помещении царит изнуряющее безмолвие. У придворного персонала, когда-то безупречного и опрятного, больше нет ни времени, ни сил на этикет. Кто-то жадно заталкивает в себя скудную дневную рацию, а кто-то пользуется перерывом, чтобы поспать где придется, точь-в-точь как Вирджиния.

— Они найдут решение, — шепчу я. — Зачем еще нужны эти бесконечные консилиумы, которые они устраивают?

Сидящий чуть поодаль гвардеец хмыкает. Он чешет пальцами щетину, и его темные радужки заживо хоронят мою слабую надежду. — Да ни хера они не знают, что делать. Врага, у которого нет плоти, мечом не убьешь. Всё это показуха, они просто тянут время в надежде, что ситуация как-нибудь сама рассосется.

Артур никогда бы не стал протирать штаны, пока люди гибнут сотнями каждый день. Остальных я знаю слишком плохо, чтобы судить, но Артур… я знаю, что он никогда не повернется спиной к своему народу.

— Это смешно. Что это вообще за план? — возражаю я.

— План тех, кто пытается выжить, Лавиния, — комментирует Габриэль, продолжая жадно жевать. — Если только кто-то не найдет Зло, не уничтожит его и не положит конец этим знамениям.

Всё завязано на нем, на Зле. Неужели то, что случилось века назад, способно породить такие последствия в сегодняшнем мире? Сценарий мести, предполагающий тотальное истребление, — опасная бомба с часовым механизмом, которую необходимо обезвредить.

— Кто-то вроде наследника престола, — подает голос стражник. — Легенда гласит, что только преемник способен сокрушить его. — Он делает глоток воды. Его коллеги принимаются спорить о том, как можно убить сущность вроде Зла, пока Габриэль продолжает уничтожать еду, а Вирджиния — спать.

Мой же разум блуждает среди тысяч мыслей, полностью отрезая меня от реальности. До сих пор всё, что было предсказано, сбывалось с пугающей точностью. Три знамения неотвратимо исполнились одно за другим. Словно кто-то забавляется, рисуя этот апокалиптический пейзаж, но никто не способен угадать, каким будет финальный мазок.

Один вопрос не дает мне покоя: почему хроники умалчивают о том, что происходит после знамений, после пробуждения Зла?