Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

Если оно действительно уже среди нас… значит, совсем скоро оно попытается покарать тех, кто предал его в прошлой жизни. Начиная с королевской семьи.

Сжимаю кулаки, когда до меня доходит страшная истина: Это значит, что… дворец — самое опасное место на земле. Оставаться здесь — верный смертный приговор. Это первая точка, куда явится Зло, чтобы смыть свою обиду нашей кровью. Неужели никто вокруг этого не понимает?

— Спасения нет. — Мой шепот обрывает разговоры стражи. Все замирают, уставившись на меня, и в кухне воцаряется леденящий покой. Осознание, накрывшее меня с головой, заставляет резко вскочить на ноги; я бледная как труп, а сердце колотится в бешеном ритме. Вирджиния вздрагивает, испуганно открывает глаза и смотрит на меня в полном замешательстве.

Элайджа имел в виду именно это, когда утверждал, что ход событий невозможно изменить? Он знал, что все три знамения сбудутся так молниеносно? Знал, что Зло пробудится? Знал, что оно нанесет удар по дворцу?

— Спасибо, что напомнила, дорогуша, — огрызается один из солдат.

— Вы не понимаете… — Воздух со свистом покидает мои легкие. — Если Зло воскресло, чтобы отомстить королевской крови, это значит, что оно идет прямо сюда…

В ответ — никакой реакции. Словно всё, что я несу, — полнейший бред сумасшедшей.

Вирджиния берет кувшин и наливает воду в стакан. Затем протягивает его мне. — Зло не настолько тупое, чтобы соваться в место, под завязку забитое солдатами, Лавиния. На, выпей немного. На нервной почве и не такое привидится, не пережи…

— Нет! — кричу я. — Нет у меня никакого срыва, — шиплю сквозь стиснутые зубы. Они смотрят на меня как на умалишенную, несчастную девицу, у которой окончательно поехала крыша. — Как вы можете оставаться такими спокойными, зная, что дьявольское отродие собирается вырезать нас всех под корень?!

Вмешивается Габриэль: — Ну, наследник его остановит. Так написано в священных хрониках Жрецов, — размеренно объясняет он.

Наследник.

Эдоардо.

С трудом сглатываю вязкую слюну. — Как? Принеся себя в жертву? — Я абсолютно уверена, что Артур не позволит никому причинить брату вред. А это означает лишь одно: Артур умрет вместо Эдоардо.

Вирджиния опускает стакан на стол и тяжело вздыхает. — Знаешь что, марш отдыхать. Я тебя никогда такой взвинченной не видела. В последние дни ты вечно витаешь в своих облаках, совсем связь с реальностью потеряла.

Вскидываю ладонь: — Нет, я в порядке.

Она качает головой: — Не в порядке. Ты кричишь и бьешься во сне, а когда я тебя бужу, твои щеки мокрые от слез. Я настаиваю, Лавиния. Сама закончу твою вечернюю работу, а ты иди ложись.

Оглядываюсь по сторонам и ловлю на себе жалостливые взгляды спутников. Как мне объяснить им, что я не лишилась рассудка?

Вздыхаю. Мне безумно хочется рассказать им о кошмарах, которые меня истязают. Каждую ночь я просыпаюсь от удушья, убежденная, что сталь пронзила мою грудную клетку, и каждый раз Вирджиния приносит мне воду и помогает прийти в себя.

Выхожу из кухни, чувствуя себя заложницей слов Элайджи. Спускаюсь по лестнице, пересекаю вестибюль и бросаю короткий взгляд на экран на стене. Мать исходит истошным плачем над телом своего младенца. Я бы отдала всё, чтобы не видеть этого, уподобившись остальным слугам, которые проходят мимо не оборачиваясь. Но слишком поздно, и эти беззвучные крики уже разрывают мне барабанные перепонки. Быстрым шагом направляюсь к массивным дверям и распахиваю их. Лучи солнца касаются моей кожи, словно нежная ласка. Делаю глубокий вдох и выдох.

Охрана дворца усилена втрое, и некоторые гвардейцы смотрят на меня с подозрительным прищуром. Даже здесь мне не найти покоя. Ощущение такое, будто я на поле боя, застывшем в бесконечном, звенящем ожидании. Иду по дорожке, ведущей к флигелям персонала, но когда мой путь пролегает мимо оранжереи Артура, сердце испуганно замирает. Вздыхаю. Мне было так хорошо здесь в тот день. Сворачиваю с тропы и толкаю стеклянную дверь. Захожу внутрь, мгновенно утопая в буйстве сочных красок. Здесь время будто засыпает — это место абсолютно изолировано от внешней реальности, которая стремительно катится в ад.

И, должно быть, именно поэтому я чувствую себя здесь защищенной — оранжерея возвращает меня в те секунды, когда Артур был так близко, что я ощущала его каждой клеткой своего существа. Он нависал надо мной, смакуя моё тело, словно самый сладкий нектар. Прохожу мимо верстака, на который он меня уложил, и чувствую, как щеки обжигает румянец. Здесь всё осталось нетронутым с того самого дня. Горшки, которые он в спешке сдвинул, чтобы освободить место, до сих пор безмолвно хранят память о нашем безумии.

Присаживаюсь на деревянный край верстака и провожу подушечками пальцев по его поверхности. Интересно, эту щемящую тоску проживаю я одна, или она так же выжигает разум ему? Потому что я мертвой хваткой цепляюсь за воспоминание о его руках на моей коже и о тех словах, сказанных в шелковые пряди.

«Что это?» «Что-то столь же прекрасное, ароматное и уникальное, как ты».

Подношу ладонь к волосам — точно к тому месту, куда он тогда вплел синий тюльпан. Натянуто улыбаюсь от избытка чувств, поворачиваясь к растениям за моей спиной. Подаюсь вперед и ложусь на живот. Беру один цветок, лаская лепестки почти с жадностью. Эти синие тюльпаны безупречны и мягки, а аромат, что они источают, одурманивает меня.

Кладу его рядом с собой, скрестив руки под головой. Убаюканная далеким щебетом птиц, я закрываю глаза, и впервые за долгое время меня не штурмуют апокалиптические видения.

Только абсолютный покой и память о поцелуях, выжженных на моей коже как неизгладимые клейма.

Артур

Верховный жрец с силой бьет кулаком по столу.

— Это единственный выход.

В ответ он получает согласный кивок от каждого из присутствующих, никто не смеет возразить. И пока он выбивает у знати зеленый свет для своего безумного плана, Король Давид, восседающий по левую руку от меня, хранит гробовое молчание.

Я бесцеремонно обрываю его монолог:

— Это ваш выход, Верховный жрец, но никак не наш.

Он хватает бокал с вином и осушает его залпом, словно это обычная вода. Кончив, он награждает меня раздраженным и полным спеси взглядом.

— При всём уважении, Ваше Высочество, принц Артур, — вмешивается один из вельмож, — вы не наделены правом решающего голоса. Этот выбор — прерогатива членов Совета.

Мои губы кривятся в едва заметной ухмылке. Мужчина осекается, в его глазах мелькает паника — словно он только в эту секунду осознал, какую глупость совершил, посмев мне перечить.

— Всем членам Совета надлежит принять решение, которое их самих никак не затронет, верно? Короновать Эдоардо, вынуждая его пойти войной на Зло, притом что ни одна тварь здесь не знает ни его обличья, ни имени. Я в чем-то ошибся?

Они без звука проглатывают мои слова. Втягивают головы в плечи, трусливо дожидаясь, пока кто-то другой впряжется за их шкуру.

— Я не позволю вам подставить его под удар ради вашего же блага. Вы этого не сделаете, — отчеканиваю я вновь.

Король Давид приподнимает ладонь:

— Не стоит пороть горячку на ровном месте. Нам и без того хватает хаоса, вам так не кажется?

— Но, Сир, в этот критический для монархии час мы обязаны возвести его на престол, чтобы защитить нацию! — Верховный жрец снова идет напролом.

«Чтобы защитить нацию?» Сжимаю челюсть, пока зловоние их лжи буквально выжигает мне легкие.

— Я согласен с Артуром в том, что это опрометчивый шаг. Вынуждать сейчас принца Эдоардо проходить Три испытания, чтобы ускорить коронацию, когда он еще не восстановил силы после изнурительных поединков последних недель, — значит обречь его на провал.

Голос Короля Давида слушают с благоговейным трепетом, даже Жрецы. Но в глубине души я прекрасно понимаю: отец подыгрывает мне лишь ради фасада. Эдоардо никогда не отличался успехами в этих испытаниях, поэтому Король просто пытается выиграть время, чтобы дать ему хотя бы подготовиться физически. Это не жест отцовской любви — его волнует лишь королевская фамилия, он панически боится ударить в грязь лицом. Провал Эдоардо уничтожит нашу репутацию, вот он и держит меня за руку.