Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

— Прости, — выдохнула я. — Прости, я…

Что-то мелькнуло в чернильной глубине его глаз.

— О, ты уверена?

Ненужные извинения.

Вспышкой пронеслась мысль, что он сделает, если я скажу «да»? Если выдержу его взгляд, этот предупреждающий, вызывающий взгляд, и извинюсь снова, нарочно, намеренно оттолкнёт ли он? Ответит? Ударит в ответ?

Ещё одна дрожь. Хочу ли я узнать, как отвечает Дурлейн Аверре?

Да.

Нет.

Чёрт. Что я делаю?

Перехожу границы. Пытаюсь восполнить. Как ребёнок, впервые напившийся до беспамятства, я попробовала вкус свободы и начала жадно поглощать её целиком: больше не вслушиваться в мнения Ларка, больше не позволять вине выжившего пропитывать каждую мысль, и вот уже изгиб губ Дурлейна занял их место. Провокация в его взгляде. Те угрожающие шёпоты, когда он говорил, что я, чёрт возьми, буду сражаться, грубые, раздражающие, и всё же теперь они всплывали в памяти, переплетаясь в пьянящем клубке воспоминаний, пока его рука лежала в моей мягко, но крепко.

Я не была уверена.

Я ни в чём больше не была уверена.

— Я больше не понимаю, что делаю, — прошептала я жалкие слова, застревающие в горле. — И что я должна делать.

Его пальцы напряглись, почти незаметно.

— Держаться подальше от таких, как я, — первое, что тебе следует делать.

Это был отказ?

Или просто… совет?

Чёрт бы всё побрал. Я выставляла себя полной дурой.

Чего я ожидала, если поддамся этому безумию сейчас — даже если он этого хотел, даже если он с готовностью довёл бы меня до полного забвения? Нам всё равно пришлось бы завершить наше дело. Нам всё равно пришлось бы смотреть друг другу в глаза каждое утро. И что бы ни произошло между тем, мы всё равно разошлись бы, когда всё закончится — потому что он хочет корону, а я не хочу больше никогда в жизни даже смотреть на короны.

Моя рука выскользнула из его пальцев, как побитая собака, отползающая обратно в тень. Ночной воздух коснулся моей кожи — холодный. Пустой.

— Я последую твоему экспертному совету, — услышала я собственный голос, и он казался не моим — слишком бодрым, слишком разговорным для этого приглушённого круга свечного света.

— Мудро. — Он подстроился без малейшего колебания, хотя его заострённая улыбка не коснулась глаз. — Есть ли ещё что обсудить?

Словно мы не стояли на краю пропасти всего мгновение назад. Словно глубина всё ещё не манила нас из-под ног.

Словно он не провёл подушечкой большого пальца по моей руке так мягко, так намеренно, и след этого прикосновения до сих пор не покалывал мою кожу.

— Нам, наверное, стоит завтра снова отправиться в путь, — сказала я, и мне уже было всё равно, не слишком ли резок мой голос и не разбудит ли он Эррика, спящего этажом ниже. Мы ведь не делали ничего такого, что не выдержало бы дневного света, чёрт побери. — Моя голова уже гораздо лучше. И, думаю, мне будет полезно заняться делом.

Чем-то, что не связано с тобой.

Чёртова задница смерти, мне бы сейчас не помешала пара стрел в лицо.

— Как пожелаешь. — Его тон был тщательно нейтральным. — Хотя я бы посоветовал тебе всё же выспаться после всех этих волнений. Я пока займусь подготовкой к дороге, и мы сможем выехать ранним днём.

Разумный план.

Разумное решение.

И всё же спустя несколько минут я лежала в своей холодной, пустой постели, глядя на искусно вырезанные своды потолка, и чувствовала себя величайшей дурой на свете.

Глава 28

К рассвету я была благодарна. Утро и без того оказалось достаточно неловким.

Дурлейн вновь был самим собой, воспитанным при дворе, высоким и изящным, он ходил по дому, обменивался лёгкими шутками со своей тётей и собирал горы еды, которые Нанна приготовила для нас. Но он лишь бросал на меня мимолётные взгляды, проходя мимо, и казался болезненно решительным не оказаться со мной наедине в одной комнате, я почти начала задаваться вопросом, не попросит ли он Эррика сопровождать нас до самой горы Гарно; единственные слова, обращённые ко мне, были «доброе утро», и даже они звучали натянуто.

Эррик, благослови его уставшее сердце, никак не упомянул наш ночной разговор. Если у него и было хоть малейшее представление о том, что всего через несколько минут я оказалась прижата к постели обнажённым огнерождённым принцем, он был достаточно добр, чтобы этого не показывать.

Проблема была в том, что это ничуть не делало воспоминание менее ярким.

Проблема была в том, что я вынуждена была признаться себе, когда Дурлейн вновь нашёл себе занятие на кухне, едва я вошла в гостиную, что часть меня всё ещё жаждала той пьянящей, безрассудной свободы.

Но вид его спины, обтянутой шёлком, был яснее любого колкого замечания, которое он мог бы мне бросить, это было «нет». И, неловко или нет, нам всё равно предстояло путешествовать вместе. Поэтому я натянула на лицо самое безразличное выражение. Я позавтракала, собрала вещи и постаралась не думать о том, как много я испортила, продержавшись за мягкую, изрезанную шрамами руку на минуту дольше, чем следовало.

Наши прощания были быстрыми, но неожиданно тёплыми. Эстегонда перехватила меня в изящном полукольце объятия у двери, поцеловала в макушку и велела беречь себя. Невидимые руки Нанны сунули в мой карман мешочек с медовыми сладостями. Гарм с ледяной жадностью облизал мне лицо, и его пришлось оттаскивать от меня, прежде чем мы пошли за лошадьми; даже Смадж, которая провела немало времени в Доме Рассвета, не особенно жаловала адских гончих.

Пейн вела себя на удивление хорошо, пока я седлала её. Возможно, она чувствовала вину за то, что едва не убила меня в ледяных водах Сваллы.

Чуть за полдень мы уже были в седле и готовы выдвигаться, а Дурлейн так и не сказал мне ничего, кроме редких односложных ответов. Первые полмили мы ехали в напряжённом молчании, мимо защитных рун, через неприветливый сосновый лес, пока не добрались до первой развилки, где разговор стал скорее необходимостью.

— Налево? — сказала я, потому что по положению бледного белого солнца это было на восток.

Он даже не посмотрел в мою сторону.

— Налево.

И на этом, в течение следующих пятнадцати минут, разговор исчерпался. Я подумывала спросить его, при нём ли кровь Ларка, и решила не делать этого. Вместо этого я проверила свои ножи, а затем не смогла перестать их проверять. Ощущение того, что что-то медленно ускользает из моей хватки, было слишком явственным, чтобы доверять, что они останутся в ножнах, как только мои пальцы отпустят знакомые рукояти.

Если Дурлейн и заметил мои мелкие, но лихорадочные движения рук, он этого не показал. Лишь когда мы выбрались из густого леса и оказались на пустынных обсидиановых равнинах, что тянулись вдоль границы Эстиэн — Гарно, он прочистил горло — короткий, напряжённый звук — и сказал:

— Есть мысли по поводу нашего маршрута?

Он звучал так, словно надеялся, что их у меня не слишком много.

— Я не очень хорошо знаю эту часть мира, — сказала я, а затем, вспомнив, что уже говорила это, добавила: — Совсем не знаю. Аранк не отправлял нас за границы.

— Понимаю. — Его взгляд упрямо был устремлён вперёд, на дорогу, пока лошади осторожно ступали по острому чёрному стеклу. — Главное, о чём стоит помнить: каждый, кого ты встретишь, может докладывать Лескерону. Он следит за своим народом куда внимательнее, чем мой отец или Аранк. Я бы предложил первые пару дней держаться населённых мест, здешняя глушь крайне негостеприимна, и я знаю несколько трактиров, которые, насколько я уверен, не шпионят на корону. Когда мы приблизимся к горе Гарно, люди Лескерона будут повсюду, так что последующие несколько дней, возможно, стоит пройти вдоль побережья в одиночку и подойти к дворцу с юга.

Я была рада, что это звучало разумно. У меня совсем не было настроения спорить.

— Звучит разумно, — сказала я.

Он заметно выдохнул.

— Превосходно.

И это было всё, что мы сказали до тех пор, пока не начал сгущаться вечер и мы не добрались до безымянной деревушки длинных домов, прижавшейся между лавовыми равнинами и низким хребтом, склоны которого были покрыты капустными полями и редкими козьими пастбищами.