Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

На краю деревни стоял единственный небольшой постоялый двор, который оказался не более чем семейным домом с парой лишних комнат. Стоило нам войти, как Дурлейн превратился в сухого, раздражительного типа по имени Морин Гарно, и потому мы ели своё рагу из козлятины и жареную капусту в неприветливом молчании, под пристальными взглядами хозяина и его семьи: круглоглазых детей, ужинавших на другой стороне гостиной.

Я была так рада своей собственной спальне, без Дурлейна, что меня даже не раздражало, что пришлось двенадцать раз проверить замок, прежде чем я осмелилась лечь спать.

Следующее утро оказалось таким же: уклончивые взгляды и разговор настолько короткий, словно мы платили за каждое произнесённое слово, а затем часы верховой езды по мрачному, суровому пейзажу западного Гарно. Три дня назад я бы расспрашивала о географии этого края. Бесконечные чёрные равнины, сменяющиеся каменистыми холмами, покрытыми винно-красными мхами, столь непохожими на суровые, зелёно-серые нагорья Эстиэна, что казалось, будто за дни моей лихорадки мы пересекли полмира. Но эта версия Дурлейна производила впечатление, что он даже не удостоит меня одной из своих привычных едких острот. Он выглядел так, словно просто проигнорирует меня.

Как ни нелепо это было, эта перспектива ранила сильнее, чем затянувшееся молчание. В молчании я хотя бы могла притворяться, что разговор возможен, стоит мне лишь начать его.

Поэтому я не говорила, и он тоже, и мы добрались до следующего места назначения, обменявшись лишь несколькими словами о дороге. Я наблюдала, как он хмуро смотрит на свой ужин, его узкие плечи напряжены, а этот его острый рот сжат в мрачную, безрадостную линию, и с изумлением поймала себя на том, что скучаю по тому язвительному засранцу, с которым имела дело в первые дни нашего пути.

— С тобой всё в порядке? — рискнула я спросить, когда мы подошли к своим отдельным комнатам на ночь, на случай, если он так же ждал, что я заговорю первой, как я, что заговорит он.

— В полном порядке. — Он уже открыл дверь, его одетая в чёрное спина была обращена ко мне. — Спокойной ночи.

Я была права. Это ранило сильнее, чем тягостное молчание.

Это дурацкое прикосновение. Мои дурацкие, жадные пальцы. Я лежала в постели, наполовину одетая, нелепо вслушиваясь в любой звук за стеной, и проклинала себя и свою отчаянную нужду всеми ругательствами, какие знала. Их оказалось довольно много, и я ненавидела, ненавидела то, что первым моим порывом было рассказать об этом Дурлейну — зачитать ему список и увидеть, как уголок его губ дёргается, дрожит едва заметно, складываясь в улыбку, которую он был бы так раздражён показать.

Сквернословящая маленькая бойчиха.

Порочная.

Завораживающая.

Он говорил это всерьёз, и вдруг я разозлилась, потому что опять виню себя и свои неразумные желания, когда он держал мою руку ничуть не меньше? Когда он ответил на это осторожное прикосновение своим собственным? Когда его дыхание тоже сбилось в тишине?

Возможно, он вовсе не винит меня. Возможно, это ничем не отличается от тех улыбок, которые он не хотел мне показывать — многоликий принц, так сильно боящийся собственной правды.

— Ублюдок, — сказала я вслух в ночи.

И мне могло поклясться, что из соседней комнаты в ответ донёсся тихий скрип.

Мы достигли первого поселения, достойного называться городом, через два дня — Дорравен, прежде известный как Серебряные Источники, знаменитый своими бумажными мельницами и великой резнёй 134 года, в которой погибло не менее восьмидесяти трёх предполагаемых ведьм. Подтвердить обвинения было невозможно; староста, руководивший казнями, сжёг все тела прежде, чем кто-либо смог проверить, были ли на них рунные знаки.

Теперь на столбах на городской площади висело лишь одно обнажённое тело, мальчик не старше двенадцати лет. Его пальцев и волос не было. На его окровавленном бедре знак выделялся резким пятном — совило, зрение.

Я осторожно вывела вуньо у себя на коленях, скрывая пальцы между бёдрами, пока мы проезжали мимо, и задумалась, позволили ли его матери оплакать его.

Дурлейн привёл нас в трактир на другом конце города, как можно дальше от источников и непрекращающегося грохота бумажных мельниц, перемалывающих волокна в кашицу. Здесь его звали Осмонт Эстиэн, и это означало, что впервые я увидела, как он подражает человеку, которого я знала: третьему кузену Аранка, брату старосты Ингриэка и первостатейной скупой крысе. Я наблюдала, как одноглазый, с фиолетовыми волосами огнерождённый принц, которого я знала, жалуется на плату за стойло и цену вина, его нижняя губа дёргается в мелочной гримасе, голос скатывается в надменное нытьё, и с каждым морганием я ожидала увидеть на его месте плотного, лысеющего Осмонта.

Это было совершенно дезориентирующее зрелище, и хуже всего было то, что я даже не могла рассказать об этом Дурлейну.

Все договорённости были улажены с небольшими скидками ради дипломатии, когда хозяин, заметно стараясь скрыть раздражение за улыбкой, сказал:

— Вы уже второй дворянин Эстиэнов, проходящий через Дорравен за последние три дня, милорд. Случайно не ваш знакомый?

Я напряглась.

Дурлейн, разумеется, нет. С точно выверенной ноткой раздражения в высоком, гнусавом голосе Осмонта он отрезал:

— Откуда мне знать, если вы не называете имени?

— Прошу прощения. Бернот Эстиэн, милорд. — Улыбка хозяина натянулась ещё сильнее, когда Дурлейн снова открыл рот; он поспешно добавил: — Полагаю, в вашей семье их несколько, разумеется. Высокий, рыжеволосый мужчина. С серьгами. Путешествовал в сопровождении двух слуг, если не ошибаюсь.

Беллок.

Джей. Рук.

Я стояла у лестницы, не дыша и не моргая, едва слыша протяжный ответ Дурлейна и фальшивый смешок, которым хозяин ему ответил.

Принц Беллок Эстиэн в Гарно. И не под своим именем, что означало, что это не официальный визит, не дипломатическая миссия ко двору Лескерона. А значит…

Чёрт. Они шли за нами к Нэттл-Хилл? Через Сваллу?

Мне нужно…

Нет. Нет, я не собиралась проверять свои ножи, ради всего ада. Я стояла в оживлённом коридоре, изображая совершенно непримечательную служанку. И я знала, что все клинки при мне, потому что проверяла их, когда мы вышли из конюшни, и не слышала никакого звона стали о пол, а значит, мне не нужно было нащупывать тяжесть Эваза. Мне не нужно было сомневаться в себе. Я не собиралась воображать, как за моей спиной звучит смешок Джея, как под моими руками оказываются пустые ножны, когда я…

— Сунна! — раздражённо окликнул голос, и я дёрнулась, возвращаясь в настоящее.

Дурлейн.

Чёртова ирония. Первое слово, которое он сказал мне сегодня в лицо, даже не было моим именем.

Я последовала за ним вверх по лестнице, бормоча извинения, опустив голову, не поднимая глаз, подавляя отчаянное желание оглянуться через плечо. Казалось, за мной следят взгляды. Кестрел снова догоняет меня. Проникает в мои мысли, в одежде, пропитанной кровью, с руками, запятнанными кровью, раздаёт боль по приказу Аранка…

Мои пальцы всё же скользнули по рукояти Эваза с волной вины и болезненного облегчения. На месте, мои защитники, мои соучастники.

— Входи, — тихо сказал Дурлейн, придерживая для меня дверь. Я проскользнула в комнату, даже не глядя, куда иду. Дорогие обои с цветочным узором, широкий бархатный диван, кровать с балдахином, на которой можно было бы зачать короля…

Его спальня.

Разумеется, его спальня. Блядь.

Если он и осознавал всю абсурдность ситуации, то никак этого не показал, тщательно закрыв за собой дверь, а затем повернувшись ко мне. Больше никаких избеганий взглядов — внезапно. Его тёмный глаз нашёл меня с привычной проницательностью, одним пронзительным взглядом оценивая всё целиком; всё, что он сказал, направляясь к столу и снимая перчатки, было:

— Мысли?

Лишь тогда я поняла, что у меня, в самом деле, есть мысли.