Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

Стало тихо. Они смотрели на мешковину, и каждый, я видел это, уже достраивал картину в своей голове — Шау по-стариковски, прикидывая крепь; Бай по-своему, прикидывая, откуда положит из трубы тех, кто полезет обратно.

— Бай, на тебе ложные устья и гнёзда под B-40, — продолжил я. — Три устья, все приметные, чтоб глаз зацепился. Возле каждого — термитник, в термитнике — ты. Полезут в устье — пропусти. Сунутся к тебе с тыла — встреть.

— Это я люблю, — сказал Бай. — Это работа понятная.

— Дядя Шау, ярусы и затворы — твои. Никто здесь не чует эту глину, как ты. Где сядет свод, где держать водяной замок против дыма и газа — решаешь ты, я лезу советом, не поперёк.

Старик выпрямился, расправил плечи, и я увидел, что это задело его за живое — за ту давнюю, французскую ещё гордость землекопа, которую большая война пригнула, но не сломала.

— Заряды соберём из ихних же даров, — сказал я. — Что не разорвалось над деревнями, ляжет полосой под ложный ход. Их бомбами — по ним.

Май сидела у стены, неприметная, как всегда, и перебирала в пальцах шнурок. Я повернулся к ней.

— На тебе самое тонкое, Май. Время и приманка. Будешь водить их за нос. Пусть в деревне болтнут, где надо, что мы ушли в эту нору зализывать раны. Пусть мелькнёт связной у приметного устья — раз, другой, чтоб засекли с воздуха. Я дам тебе, кого пускать и в какой час. Сложим так, чтоб они пришли днём, на солнце, лицом к нему — слепые, как кроты, когда мы будем смотреть из тени.

Она опустила ресницы и сжала шнурок в кулаке — приняла, без единого слова. Ей не надо было объяснять про напалм и про то, зачем ловить этих людей; у неё своё было выжжено на руке и в памяти Анхо.

— Колодец у второго колена забьём ложным мусором, — добавил Шау, втягиваясь в дело всё глубже. — Решат, что прячем там воду. Сунутся — а под мусором кол.

Тут подал голос Там. Он сидел поодаль, поблёскивая очками в полумраке, и до сих пор молчал, что для него было против природы.

— Товарищ Тхай задумал большое, — сказал он той своей бумажной интонацией, под которой всегда лежала осторожность кадрового человека, и подобрал под себя ноги, будто примеряясь, как удобнее уйти. — Большое стоит людей и времени. А ну как не придут? Просидим зону, а они обойдут стороной.

— Придут, товарищ Там. — Я посмотрел на него прямо. — Они нас ищут. Я дам им след, по которому нельзя не пойти. Дам устье, которое выглядит как наш страх. Охотник идёт на раненого. Мы прикинемся ранеными.

Там подержал на мне цепкий взгляд, потом достал книжечку, что-то пометил в ней огрызком карандаша и обронил «учту» — не в знак согласия, а в знак того, что записал и пока не мешает. С него и этого было довольно. Я уже знал цену его молчанию: он не верил мне до конца и, верно, не поверит никогда, но результат он считать умел, а результат до сих пор был за мной.

Три ночи мы вгрызались в землю с упорством тех, кому проигрыш заказан.

Работали в темноте, без огня, посменно. Копачи вели нижний ход под ложным, и я сам ложился на спину в тесной щели, ощупывая ладонью тонкую перемычку, что оставляли над головой, — в ладонь толщиной, не больше, чтоб роняла легко, но и держала, пока не дёрнут шнур. Дома перемычку без крепи и расчёта не подписал бы ни один допуск, и правильно бы не подписал. Здесь это было лучшее, что мы могли, и мы это делали.

Бай ставил ложные устья. Он подходил к делу с мрачной любовью художника: одно устье вывел нарочито грубо, будто рыли впопыхах, бросив лопату, — приманка для глаза, что ищет следы паники. Возле него поднял термитник, выгрыз изнутри гнездо, проверил тягу трубы по дуге трижды, пока не лёг сектор как надо.

— Сунется сюда ихняя крыса, посветит, — бормотал он, утрамбовывая бруствер. — А я ей из-под земли — здрасьте.

Май носила вынутый грунт в корзинах, уводила его далеко и сыпала в старую воронку, чтоб над зоной не выросло свежих отвалов, по которым с неба читают, где копают. Возвращалась бесшумно, ставила пустые корзины, перебирала в пальцах шнурок связки донесений и говорила скупо, по делу: где прошёл за день вражий дозор, когда меняют караул на ближнем углу базы, в какой час над зоной висит вертушка-наблюдатель. Из этих обрывков я и складывал время — главную пружину всей машины. Однажды она задержалась дольше обычного, глянула на мои ободранные о крепь руки, отвела глаза и подала флягу первой, прежде чем напиться самой; и я взял, и тоже ничего не сказал, и этого хватило нам обоим.

Шау вёл ярусы. Он клал водяные затворы там, где я бы и не подумал, — на изгибах, ниже уровня хода, чтоб дым и газ сами стекали в ловушку и не шли дальше; крепил свод старым своим чутьём, постукивая по глине обрубком искалеченной кисти и вслушиваясь в отзвук, по которому один он умел сказать, держит порода или поплыла. Колья мы вязали из бамбука, обжигали острия, мазали тем, от чего рана гниёт, и ставили в тупиках веером, под уклоном, чтоб упавший насадился сам.

Работа выматывала злее всякого боя. Бой короток, а это длилось ночь за ночью, в духоте, где свеча гасла от нехватки воздуха и приходилось рыть на ощупь. Воды давали по глотку. Малярия валила людей через одного, и тот, кого ночью трясло в нише, к утру снова брал лопату, потому что некем было заменить. Я работал со всеми, и чужое моё тело, двадцатилетнее, недокормленное, к третьей ночи отказывало в плечах и спине, и я гнал его дальше, зная цену каждому часу. На стыке ложного хода с настоящим мы устроили обманный пол: тонкий настил поверх ямы с кольями, присыпанный сверху сухой коркой заподлицо. Кто пройдёт уверенно, по-хозяйски, тот и провалится. Осторожный нащупает, остановится, замешкается — и встанет ровно туда, где его достанет заряд. Настил я выверял на свой вес: ложился сам, слушал, как подаётся бамбук под лопатками, подсыпал глины на палец, снова ложился — пока не легло заподлицо и не молчало под телом.

На третью ночь, когда полоса зарядов уже легла под ложный ход и оставалось вывести шнуры к точке подрыва, наверху прошёл их патруль. Я замер у самого устья, в локте от свежей приманки, и слышал их шаги по сухой корке, их голоса, ленивый смех, скрип ремней. Один остановился над приманочным устьем. Посветил. Луч скользнул по грубо вырытому зеву, по брошенной для виду лопате. Палец мой лежал на дереве крепи, тело считало само: трое, может, четверо, дистанция шагов десять, не время, рано, не трогать. Рвануть сейчас — положу патруль и выдам всё. Я не шевельнулся. Кто-то из них сплюнул, сказал короткое, и луч ушёл. Шаги стихли в стороне базы. Рано. Их черёд придёт не сегодня.

К утру третьей ночи всё стояло на местах. Я прошёл лабиринт от устья до точки подрыва сам, последним, проверяя каждый узел: заряды легли, шнуры выведены, затворы налиты, колья смотрят остриями вверх, гнёзда Бая дышат тягой, перемычка над нижним ходом держит ровно столько, сколько надо, и сорвётся, когда дёрнут. Я сел у выхода, вытер глину с рук и оглядел дело трёх ночей — голый сверху пустырь, под которым ждала своего часа вся эта тихая, терпеливая смерть. Снаружи механизм был невидим. Внутри он был взведён. Оставалось одно: подвести к нему врага и дёрнуть.

— Готово, — сказал я Шау, когда тот подошёл. — Теперь пусть приходят.

Старик провёл ладонью по горбу свежего наката, примял сапогом подозрительный комок у края и притоптал его вровень с остальной коркой. Потом сел рядом, достал из-за пазухи кисет, свернул самокрутку — медленно, привычно, тремя уцелевшими пальцами — и закурил, пряча огонёк в ладони.

— При французах после такой работы я три дня спал, — сказал он, выпустил дым в сторону приметного устья и поглядел туда, где днём встанет солнце. — Теперь не усну, пока не придут.

Глава 33

«Наживка»

Чтобы взять умного зверя, нельзя ставить капкан на зверя — надо ставить его на ту слабость, за которую зверь сам себя держит, и у Тёрнера эта слабость теперь была одна, и я её знал, как знают своё.

Я лежал на втором ярусе, в боковой нише у запасного устья, и в темноте, на ощупь, в третий раз перебирал в голове всю картину так, как перебирают разобранный затвор, — деталь за деталью, чтобы ни одна не осталась лишней и ни одной не недоставало. Большая засада в лоб больше не годилась. После рощи, после катка, после того, как дивизия села нам на голову и распахала зону до плеши, Тёрнер перестал ходить туда, куда его звали; он стал ходить туда, куда боялся не дойти. Он искал меня — не ячейку, не оружие, не склад, а меня, того, кого его люди звали призраком Кути, того, кто положил батальон в пустой роще и ушёл под землю; и эта охота уже не была работой по карте, она стала его личной, выжигающей нутро надобностью. Латунь его зажигалки и сейчас холодила мне грудь под рубахой; я не трогал её. Она пригодится после.