Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

Я разделил их по ремеслу, не по деревням и не по приязни. Бая поставил на минно-взрывное — у него рука и злой глаз, и пятерых самых толковых я отдал ему под начало учить фугасу из неразорвавшихся бомб, растяжке, ложному заряду. Май забрала разведку и связь: её девчонки знали тропы, колодцы, кто в какой деревне дышит на нашу сторону, а кто косится к сайгонцам, — и из этого Май плела сеть глаз вокруг базы, тоньше и надёжнее любой проволоки. Шау взял молодых, самых зелёных, и учил их норе — как дышать в тесноте, как не шуметь, как замирать, когда сверху шарит фонарь. А самых крепких, тех восьмерых, в ком злость легла ровнее всего, я взял себе. Этих я готовил под нору. Под то, что придёт за нами вниз.

Потому что вниз они уже лезли. С зимы, с тех пор как база встала на голову, американец понял, что молча выкурить нас не выходит, и начал слать в лазы своих — отборных, малорослых, с фонарём, ножом и пистолетом, обученных не бояться темноты и тесноты. Тоннельные охотники. Крысы — так их звали и мы, и они сами себя, без обиды, даже с гордостью. В норе они были страшнее всей дивизии наверху, потому что в норе обрывалось наше единственное преимущество: под землёй мощь, число и небо не значили ничего — всё решали нож, выдержка и знание каждого колена наизусть. И вот тут-то, в этой тесной кишке, где сходились двое и выходил один, я и был дома. Тут я знал работу лучше всех на свете. Оставалось научить ей восьмерых.

— Запоминайте, — говорил я им в темноте, на третьем ярусе, где мы отрабатывали. — Он идёт с фонарём. Свет — это вы видите его, а он вас нет. Свет слепит того, кто его держит. Не лезьте на свет. Пропустите мимо. Бейте, когда пройдёт, — сзади, в шею, ножом, без выстрела. Выстрел в норе глушит тебя самого, и он зовёт остальных. Нож не зовёт никого.

Я ставил им ловушки в учебных коленах: водяной затвор, ложный тупик, лаз, который сужается так, что взрослый американец застревает плечами, а наш малорослый проходит. Я заставлял их сидеть в кромешной тьме по часу, не шевелясь, дыша через раз, пока тело не переставало просить света. Двое не выдержали — этих я перевёл наверх, к Шау, без укора. Шестеро выдержали. Шестеро понемногу переставали бояться темноты — и начинали в ней работать.

А ночами, отпустив их спать, я сидел с Май над её сетью и собирал в кулак то, ради чего всё затевал. Я не хотел просто резать крыс по одной в норе — это размен, а в размене побеждает тот, у кого больше людей, и значит, не я. Я хотел западню. Один тоннель — нарочно «найденный», нарочно поддавшийся, с выходами, которые я знал и которых не знали они; ход, который втянет в себя охотников целиком, как роща втянула когда-то батальон, и захлопнется. А следом за охотниками, на запах, на крупную дичь, в этот лаз спустится тот, кто их шлёт. Тот, кто меня ищет с лета и кого я жду не меньше, чем он меня. Серые глаза. Шрам на подбородке. Латунь его зажигалки и сейчас холодила мне грудь рядом с медальоном Зунга.

— Он сам полезет, — сказала Май, не спрашивая, утверждая, глядя в свою выложенную камешками схему. — Когда решит, что взял тебя за горло.

— Полезет, — согласился я. — Гордый. Думает, что он тут лучший охотник. — Я тронул камешек, что лежал у входа в ложный тоннель. — Пусть думает. Гордость — она ведёт человека вниз вернее любой тропы.

Проверить выучку я решил малой кровью. На дозоре.

Май донесла: каждую третью ночь от базы к разрушенной Анхо ходит малый патруль. Четверо. Тропа одна.

Лучшего, чтобы обкатать новичков, не придумать. Не штурм. Укус.

Взял четверых из своих шести. Кыонга — пятым, проводником. Бая оставил при базе. Эту работу делаем ножом.

Залегли затемно. Я развёл их по канаве по одному, по затверженному порядку. Каждому — сектор и дистанция. Не дышать.

Луны не было. Сыро. С выжженных полей тянуло палёным.

Они пришли поздно, под самое утро. Шли гуськом, грамотно, с разрывом.

Передний поравнялся с дальним нашим. Замыкающий — со мной.

Я встал из канавы у него за спиной.

Левой за лоб, правой нож под кадык, на себя.

Хлынуло горячим на кисть. Он обмяк беззвучно.

Слева взяли второго — чисто, мой парень из Бенсука, ни звука, ни промаха.

Третий учуял неладное, дёрнул стволом.

Поздно. Кыонг прыгнул сбоку, сбил его, двое навалились сверху.

Передний обернулся, вскинул винтовку на звук.

Я метнул нож. Вошло в горло по самую рукоять.

Он сел в грязь, захрипел, выронил М-четырнадцать.

Четверо. Тихо. Ни одного выстрела.

Парень из Бенсука стоял над своим, и его трясло — не от страха, от того, что отпустило. Первый. Я положил ему руку на плечо.

— Дыши, — сказал я. — Собери стволы. Уходим.

Сняли четыре винтовки, подсумки, две гранаты, фонарь. Фонарь — главное. С ним мои крысы выйдут на ихних крыс как свои.

Тела стащили в воронку, закидали. К рассвету патруль просто не вернётся. Пусть гадают.

Уходили вниз той же канавой, тем же колодцем. Вражья кровь стыла у меня на руке знакомой коркой. И такая же корка сохла теперь на руках парня из Бенсука — он шёл за мной, тёр ладонь о штанину и тёр, и не мог оттереть, и я не стал ему говорить, что не оттирается.

В камере нас ждал Шау с плошкой. Оглядел четыре трофейных ствола, фонарь, целых людей. Что-то дрогнуло в старом лице.

— Считал, кого выводить, кого в землю, — обронил он. — А вышло — собрал.

Я опустил оружие на глиняный пол. Четыре ствола легли к тем, что были.

Шесть выученных под нору. Сеть Май вокруг базы. Бай на фугасах. Тридцать с лишним злых рук. И ложный тоннель, в котором уже ждала врага захлопнутая темнота.

— Собрал, — сказал я. — Теперь пусть приходят за нами вниз. Мы готовы их встретить.

Глава 32

«Замысел»

Землю я пошёл читать в тот глухой серый час, когда ночь уже отпустила, а свет ещё не лёг, и низину держал туман, прятавший меня лучше всякой маскировки; я обошёл всё то место между срезанной плешью базы и старой каучуковой межой шаг за шагом, как обходят минное поле перед тем, как лечь на него людьми, — не торопясь, останавливаясь на каждом бугре, прикидывая углы, дистанции, время, и всё, что попадало мне на глаз в этом сером пустыре, я видел уже не как землю, а как чертёж будущей могилы для тех, кто придёт сюда меня искать. Я сверял глаз с глиной, с уклоном, с тем, как ложится здесь утренняя тень и где после полудня ослепнет от солнца человек, идущий с той стороны; присаживался, брал глину на излом, мял в пальцах — где порода держит свод, а где осыплется на голову. К тому часу, когда туман начал таять и над плешью базы поднялся первый рокот заводимых двигателей, я знал, где это будет. Я постоял ещё, глядя на голую красную глину, и пошёл вниз, к своим.

Своих я собрал в средней камере, где держался воздух, и разложил перед ними на утоптанном полу то, что начертил угольком на куске мешковины.

— Сюда их заведём, — сказал я и ткнул в кривую линию, обозначавшую ложный ход. — Сюда они полезут сами. Дальше — наша земля.

Шау склонился над мешковиной, упёршись ладонями в колени, и долго водил взглядом по линиям, и желваки на старых скулах ходили медленно, тяжело, выдавая работу мысли.

— Глубоко берёшь, мальчик. — Он ответил не вдруг, сперва провёл пальцем вдоль нижней линии, будто примеряя её на вес. — Три яруса. При французах мы и в два не всегда успевали.

— Французы в нору за нами не лезли. Эти лезут. — Я провёл линию ниже. — Верхний ярус отдадим им. Пусть берут. Пусть думают, что взяли.

Бай поскрёб большим пальцем мозоль на ладони, оставшуюся от трубы, и косился на мешковину снизу.

— Отдать им ход? — Он сощурил насмешливые глаза. — Командир, я в этот ход год спину гнул. А ты его дарить собрался?

— Дарить, Бай. Подарок такой, чтоб подавились. — Я постучал по второй линии, той, что шла под первой. — Под ложным ходом — настоящий. Тонкая глина между ними, в ладонь. Они идут поверху, мы под ними, и когда наберётся их там сколько надо, мы подламываем перекрытие зарядом и роняем им на головы то, что над ними. А кто уцелеет — встретят водяные затворы, тупики и колья. Из верхнего хода живым не выйти.