Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

— Уходим по одному! — крикнул я. — Май — первая!

Она канула в лаз.

За полем поднялась новая цепь. Их было слишком много. На одного нашего — двадцать ихних. И небо.

Я снял ещё одного. Передёрнул затвор. Снял второго.

Пуля цвиркнула у виска, ушла в глину. Близко.

Один новичок замешкался — высунулся глянуть. Я рванул его за ворот вниз. Очередь прошла там, где была голова. Он сел на дно, белый.

— Голову не подымать! — рявкнул я. — Вниз!

Вертолёт пошёл на нас.

Я услышал, как он доворачивает, как меняется тон винтов, — и понял, что засекли дым от трубы.

— В лазы! — рявкнул я. — Все! Бай — труба, не бросай!

Мы посыпались в лазы.

Вертолёт ударил по термитнику, по тому месту, где минуту назад был Бай. Пушка распахала борозду, расшвыряла глину, срезала бамбук под корень. Поздно. Бая там уже не было. Бай был уже внизу, тащил свою трубу по лазу и ругался шёпотом на чём свет.

Я скатился в нижнее колено последним, заткнул за собой крышку лаза, привалил, замер. Над головой ходило железо. Земля вздрагивала. Сквозь два метра глины глухо доставал гул — пушки, моторы, винты. А мы лежали под этим гулом, живые, все, и зона над нами уже не была нашей, но и нас в ней уже не было — мы ушли в неё, внутрь, как уходит вода в песок перед тем, как ей снова выступить.

Один укус. Голова цепи стала. Они развернулись, легли, вызвали небо, потеряли час. Час я у них отнял. Теперь начиналась работа, для которой эти ходы и рыли пятнадцать лет — снизу, в темноте, по одному.

Под крышей врага мы слушали, как наверху ходит хозяин, и ждали своей очереди кусать его за ноги.

Это была другая война, чем утренний укус, — медленная, терпеливая, на измор, и вёл я её так, как ведут, когда сила не на твоей стороне и единственное твоё оружие — время и темнота. Мы сидели в нижних ярусах, за водяными затворами, и слушали землю. Шау научил меня читать её ухом ещё в первый месяц, и теперь это окупалось сторицей: по тому, как передаётся через глину дрожь, я разбирал, где встала техника, где роют шанцевым инструментом, где топчется на месте пехота, а где над самым нашим сводом, в трёх метрах над головой, ставят палатки и сгружают ящики — ровно, неспешно, по-хозяйски. Рейд приходит и уходит. Эти пришли остаться. Я слышал это в самой их неторопливости: за облавой встанет лагерь, за лагерем — дивизия, и большая война поселится прямо на крыше нашего дома, на годы, и эту крышу нам теперь не сбросить — под ней только и останется, что жить, грызть её снизу и ждать своего часа, который, я знал, придёт, но придёт не скоро и не дёшево.

Бай вытянулся рядом, во тьме, плечом к плечу со мной, и тоже не спал. Сверху доставал лязг — били колья, тянули проволоку, ставили что-то тяжёлое.

— Крышу нам кроют, — сказал он тихо. — Заботливые.

— Спи, — сказал я. — Ночью работать.

— С такими соседями не уснёшь. Топают.

Воздух в нижнем ярусе стоял густой, спёртый, его не хватало. Плошку жгли одну на колено — на большее не было кислорода. По стене текла сырость. Где-то в темноте грызли стену крысы, и человек, лежавший у дальнего поворота, бил по ним ладонью, не глядя. Малярийный, мокрый, муравьиный быт нашей крепости. Я знал ему цену давно. Сегодня платили её все.

И всё же первый день был наш. Они взяли поверхность — пустую, выжженную деревню без людей, поля без бойцов. А мы взяли то, что под ней. И кусали их весь день.

Фугас на тропе подхода рвал тех, кто не ждал. Растяжка у схрона отрывала ногу тому, кто полез шарить. Мы были везде и нигде — под их подошвами, в их же поле. Они палили в кусты, в термитники, в пустоту. А мы поднимались в другом месте и снова кусали.

Под вечер я взял один укус сам. Сел в боковой лаз у тропы, сдвинул на ладонь глиняную заслонку — щель в палец, на уровне колена. По тропе шли трое, цепочкой, мимо выжженного двора, и я ждал, пока пройдёт первый и подставит спину второй. Глаза мне тут были не нужны — хватало щели. Я повёл ствол за вторым, взял под лопатку и отпустил спуск. Карабин толкнул в плечо. Тот сел в пыль, не вскрикнув, и завалился набок. Передний с задним ещё разворачивались на звук, искали стрелка по кустам, по термитникам — а заслонка уже стала на место, и я полз вниз по лазу, в темноту, считая повороты. Над пустой тропой они били длинными в белый свет, мстя пустоте.

Я разводил людей по лазам, ставил, отзывал, менял на постах, без лишнего движения. Сегодня каждый укус был мелок. Но укусов было много, и наша ячейка не потеряла ни одного.

Это был хороший счёт. Я знал, что долго он таким не продержится.

К ночи гул наверху не стих — встал ровным фоном, лагерным, обжитым. Хозяин въехал и распаковывал вещи.

И тогда они полезли в первый лаз.

Я узнал об этом от Май — она приползла из бокового колена, и лицо её, всегда ровное, было чужим.

— Сунулись, — сказала она. — В южный ход. Сами. Внутрь.

Я замер. Этого в моей справке не было ясно — было общим пятном, без срока: что однажды они перестанут лить дым снаружи и полезут сами, в темноту, в нашу темноту, на наших условиях. Раньше они в лаз не совались — выкуривали, заливали, рвали сверху. А теперь полез один — луч впереди, ствол наготове, — полез грубо, неумело, светя перед собой, как лезет тот, кто темноты не знает и землю под ней не чует.

— Один? — спросил я.

— Один. С огнём. Шумит.

Я подумал секунду. Послать кого-то из новичков — значит послать на смерть: они темноты под огнём ещё не держат, а тут нужен не храбрый, а холодный. Послать Бая с трубой — труба в тесном колене бесполезна, в упор она убьёт и стрелка. Эту работу следовало сделать мне самому, тихо, руками, и сделать так, чтобы те, кто полезет за этим первым, нашли его и задумались. Враг, сунувшийся в нору, должен исчезать в ней без следа и без звука — тогда следующий пойдёт медленнее, а медленный под нашим сводом уже наполовину мёртв. Это тоже было ремесло, и оно тоже было моё.

Я взял у стены карабин Кьема. Тот самый — наследство, что доставалось мне по горькому счёту, ствол, переживший своих хозяев одного за другим. И пополз в южный ход.

На четвереньках, в полную темноту. Я знал здесь каждый поворот на ощупь — каждое колено, каждую развилку. Считал шаги. Спешить было некуда.

Здесь у меня было всё преимущество, какого не нашлось наверху. Глаза мне тут не нужны вовсе. А ему без них не жить.

Я полз и слушал его впереди. Дыхание — гулкое, частое, лишнее в этой тишине. Шорох слишком большого тела о слишком тесные стены. Стук фонаря о глину. Он шёл на свет. А свет в тоннеле виден из-за поворота раньше человека. И убивает того, кто его держит, вернее любой растяжки.

Шау говорил это мне в первый месяц. Тогда я слушал и запоминал. Теперь — проверю.

Глина холодила ладони и колени. Где-то капало, ровно, как часы. Вот оно. Они полезли к нам домой.

Эту дверь они открыли сами. Закрывать её теперь придётся нам — в темноте, ножом и стволом, по одному, столько раз, сколько их полезет. А полезет их много.

За поворотом дрогнул свет.

Я вжался в холодную глину, перехватил карабин и стал ждать.

Глава 24

«Крысы лезут»

Враг переменился, и я понял это раньше других — по двум мелочам, какие замечает только тот, кто всю жизнь читал войну по сору, что она за собой оставляет. Первая мелочь лежала у меня на ладони: короткий тупоносый патрон, не от винтовки, не от карабина — пистолетный, но не из тех, какие я тут знал, новенький, ещё пахнущий заводской смазкой, подобранный Май у северного входа, там, где ночью кто-то лежал в траве и ждал, не вылезет ли кто из норы. Вторая мелочь была в самом пленном — в том, как он держался, в его снаряжении, лёгком, подогнанном, без лишнего звяка, в фонаре с узким лучом и в коротком, тяжёлом ноже, какой не дают тем, кто ходит в строю: такой нож дают тому, кто полезет в тесноту один. Я вертел этот нож в руках, при свете плошки, в третьем ярусе, и теперь, когда понадобилась подсказка, моя справка из будущего молчала, потому что вычерпалась она вся, до самого дна, ещё там, в чёрной воде восточного колена, и больше не было во мне того голоса, что нашёптывал наперёд, куда повернёт война. Осталось ремесло. И оно говорило ясно: они придут в нору сами.