Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

— По местам. Пустить внутрь, — шепнул я своим.

Двое первых сунулись в горло. Поверили в брошенную плошку. Полезли в темноту на четвереньках.

Из бокового гнезда коротко ударила Май. Сухо, по одному, в спину. Передний ткнулся лицом в глину и затих. Задний рванулся обернуться в тесноте.

Поздно он обернулся.

Третий подался назад, к дневному свету. Бай встретил его у самого горла лаза. Короткая очередь в упор сложила того пополам. Тело вышвырнуло наружу, на ту же тропку.

Четвёртый залёг в поле и бил вслепую по кустам, длинными. Я ушёл низом, боковым рукавом, и вынырнул у него сбоку. Он не успел довернуть тяжёлый ствол ко мне. Я успел первым.

Стало тихо так же быстро, как стало шумно. Четыре тела лежали на тропке и в горле ложного лаза. Чужая кровь медленно уходила в нашу глину, поила её.

— Вот и проверили на живом, — сказал Бай, сплёвывая розовым. — Ловушка работает.

К исходу третьей недели земля была готова.

Я провёл Шау по всей задумке — не хвастаясь, а сдавая работу старшему, как сдают командиру выверенный рубеж. Заложенные фугасы я обвёл красной глиной, чтоб свои не сунулись. Старик шёл следом, молчал, трогал культёй стены, тянул ноздрями сырой дух свежей выработки, и под сводами был дома, как нигде, потому что эту землю он начал рыть, когда меня ещё не было ни в одном из двух моих тел.

У выхода он остановился. Долго жевал. Потом сказал негромко, не глядя на меня, в темноту:

— Я рыл нору, чтобы прятаться. А ты вырыл нору, чтобы убивать. — Помолчал и добавил, уже мне в глаза: — Земля готовится, мальчик. Теперь не мы их боимся. Теперь пусть лезут.

Я держал его взгляд. Он сказал всё, и слова тут только мешали.

Май стояла у самого устья, там, где в лаз падал последний дневной свет. Платок сполз, и видно было тугой чёрный узел волос и старый розовый шрам на левом предплечье — тот, что оставил ей напалм в Анхо вместе со всей роднёй. Она смотрела не на меня — наружу, на сухое поле, по которому скоро пойдут гусеницы. Лицо ровное. Только пальцы перебирали шнурок с донесениями — туда, сюда, туда.

— Скоро, — сказала она. Не вопрос.

— Скоро, — подтвердил я.

Я вышел последним и оглядел зону сверху — рисовые поля, бамбук, мирные на вид деревни, под которыми лежала теперь не нора, а капкан в три яруса, выверенный до последнего поворота. Где-то на той стороне реки, за проволокой, куда наша рука не дотягивалась, человек со шрамом на подбородке и серыми глазами готовил свою большую операцию — сводил полки, считал технику, чертил стрелы на карте Треугольника. Он шёл сюда давить. Он не знал, во что вгрызётся его сила, когда сунется под землю, которую я три недели затачивал под него одного и под таких, как он. Его латунь лежала у меня на груди, рядом с карабином Кьема, тёплая от тела, и я тронул её сквозь блузу — на месте.

Пусть приходят. Земля готова.

Внизу, в темноте, дед из Анхо обмазывал последний кол гнилью и пробовал пальцем остриё. Я спустился к нему и стал рядом, и месяц страха под рёбрами наконец отпустил. Работы на сегодня хватало. Я взял мотыгу и стал копать.

Глава 23

«Crimp»

Большая война пришла на нашу землю не выстрелом, а гулом — низким, ровным, нарастающим, и я разобрал его сквозь сон задолго до света, и по одному этому гулу узнал всё, что нужно было знать о наступившем дне.

Я лежал у вентиляционного хода в верхнем колене, прижавшись щекой к сырой глине, и слушал, как этот гул собирается на востоке из множества отдельных звуков в одну сплошную, давящую массу, и в темноте, по одному только слуху, разбирал и считал то, что в нём было. Вертолёты — много, не пара и не звено, а волны, идущие одна за другой так, что винты их сливались в общий тяжёлый рокот, какого над этой зоной не стояло ещё ни разу за все мои здешние месяцы. Под вертолётами, ниже тоном, шли моторы — тягучий, упрямый лязг гусениц, и не двух-трёх машин, что приходили раньше пощупать тропы, а колонн, которые ползли с дальних дорог к нашему краю широким, не торопящимся фронтом, уверенные в себе, как ползёт паводок. И поверх всего, выше любого мотора, стоял ровный реактивный свист — самолёты держали небо над зоной заранее, до боя, как держат крышку над котлом. Я слушал эту музыку и читал её, ноту за нотой, и она говорила мне ровно то, чего я ждал к новому году и боялся, и о чём твердил Шау последние недели, когда тот качал головой и не верил, что станет настолько хуже: каток, о котором я помнил из своей выцветающей справки только то, что он будет и что будет огромен, — этот каток наконец тронулся и шёл прямо на нас, всей тушей, всем железом, всем небом сразу. Я повёл это утро не как утро боя, а как утро большого ухода вниз, потому что в лоб такую силу не встречают — в лоб под неё ложатся и ждут, когда она пройдёт по тебе и устанет, и это въелось в меня глубже всякой памяти, и в той жизни, и в этой, твёрже, чем держалась любая дата. Я отполз от хода в темноту, к своим, и стал делать то единственное, что в это утро имело смысл, — уводить ячейку с поверхности в три яруса земли прежде, чем железо доберётся до деревни и встанет над нами всем своим весом. На ходу я перебирал людей, входы, колодцы, повороты — кто где спит, кого будить первым, какой лаз держит запас, какой воду. От того, насколько быстро мы это сделаем, зависело, сколько из тех, кто спал сейчас в верхних камерах, доживёт до вечера в нижних.

Шау уже не спал. Он сидел у развилки, спиной к глиняному откосу, и не жевал — бетель остыл у него за щекой, челюсть стояла. По одному этому я понял, что старику страшно по-настоящему: жевать он переставал только тогда, когда страх подбирался вплотную.

— Пришли, — сказал он, не спрашивая, выслушав гул вместе со мной.

— Пришли, — ответил я. — И не как раньше. Все пришли разом. Уводи людей вниз, дядя. Верхние камеры бросить. Запас — на третий ярус, что не унесём — в схроны и под воду. Наверху не оставлять ничего и никого.

Он молча развернул затёкшие ноги, поднялся и пошёл будить и гнать вниз, а я взял Бая и Май и пошёл смотреть, как далеко железо и сколько у нас времени.

Времени у нас не было.

Я понял это, едва высунулся к опушке плантации. Поле уже шевелилось от них. Цепи пехоты шли по жнивью развёрнутым строем, медленно, густо, прочёсывая каждую борозду. За цепями ползли бронированные коробки, разваливая бамбук. Над головами висели вертолёты. Это был не рейд. Это была облава на всю зону.

— Матерь божья, — выдохнул Бай рядом. Зубы он на этот раз не скалил.

— Назад, — сказал я. — Тихо.

Мы канули в траву.

В лоб их не возьмёшь. Я и не собирался. Я собирался укусить и исчезнуть — замедлить головную цепь, заставить их развернуться в боевой порядок, лечь, потерять час. Час стоил жизней — наших, тех, кого Шау ещё не успел увести в нижние ярусы.

Я развёл людей по местам сам. Бая с трубой — за термитник, откуда доставал до брони. Май — на фланг, по пехоте. Двоих новичков — в стрелковый лаз. Себя — на стык, где видно всё.

— По моей, — сказал я. — Бай — головную коробку. Дальше — кто как учил. Один укус — и в лаз. Кто задержится — там и ляжет.

Ждать пришлось недолго. Головная коробка выползла на прогал, подставила борт.

— Бай.

Труба рявкнула.

Граната ушла в борт под башню. Коробку тряхнуло, развернуло, из щелей плеснуло пламя. Кто-то выкинулся из люка горящим комом и покатился по жнивью, сбивая огонь, и не сбил. Цепь за коробкой залегла. И тут ударили мы — со всех точек разом, коротко, по залёгшим.

Я бил по тем, кто поднимал голову. Мосинка толкала в плечо. Один привстал командовать — я снял его, и он сел обратно, держась за горло. Май с фланга била размеренно, без спешки, выбирая цель и отпуская спуск только наверняка. Двое в лазу хлестали короткими по борозде. Пехота вжалась в борозды, не понимая ещё, откуда бьют, и палила наугад, веером, в белый свет.

Вторая коробка попятилась, прикрылась бортом. Бай не стал её бить. Берёг последнюю.