Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

— Тогда они встанут базой на пустом месте, — сказал я. — А мы будем у них под ногами. Это лучше, чем лежать перед ними в открытом поле.

Шау, молчавший весь спор, сплюнул бетелем в плошку и поднял на меня тёмные свои глаза в морщинах.

— При французах, — выговорил он, роняя слова тяжело, по одному, и все повернулись к нему, потому что когда Шау поминал французов, спор обычно кончался, — при французах мы тоже один раз решили держать деревню. Хорошую деревню, большую. Подержали. — Он шевельнул левой рукой — той, на которой осталось три пальца. — С тех пор знаю: землю держат не сверху, а снизу. Мальчик дело говорит. Уводим людей. Роем.

И на том совет кончился, потому что слово Шау в зоне весило больше любой книжечки.

Следующие два дня я почти не вылезал из ходов и лазов, из сырой глины, и эти два дня стоили мне больше, чем иная неделя боя.

Я взял Бая и десяток самых толковых и повёл их ставить зону на новый лад — с нуля, под одного-единственного гостя, которого ждёшь и к которому готовишься всем домом. Площадки, на которые сядут вертушки, я знал наперечёт — их в зоне немного, ровных и сухих, годных принять машину, — и каждую мы засеяли загодя: фугас из неразорвавшейся бомбы под дёрн, в стороне — стрелковый лаз, чтоб бить уходящих и тут же канать вниз, в нору. Тропы подхода, по которым пойдёт пехота, мы обнизали ловушками так, чтобы не убить первого же — первый подорвётся, остальные залягут и станут осторожны, а осторожный солдат медлит, а медлящего ждёт следующее колено. В самих тоннелях я перекраивал ходы под тех, кто полезет вниз: рыл ложные ответвления, что приводят в тупик, ставил водяные затворы там, где их не было, готовил глухие мешки, в которые враг втянется по одному и из которых не выйдет. Дым, которым Тёрнер выкурил моих, я уводил теперь в ложный рукав; воду, которой он топил, разворачивал ему под ноги. Это была лучшая работа, какую я тут ставил, — не впопыхах, как раньше, а узел за узлом, как надо.

— Хитро плетёшь, командир, — сказал Бай, отирая пот, когда мы заканчивали последнее ложное колено. — Сам-то не заплутаешь в своём лабиринте?

— Заплутаешь — выведу. — Я ткнул колом в развилку хода. — Запоминай повороты. Кто эти ходы поставил, тот в них и хозяин. Остальные — гости.

Он щербато ухмыльнулся и пополз запоминать.

Под вечер первого дня в колено спустилась Май — мокрая до пояса, в глине, со свежими вестями с дальних троп. Она присела к плошке на пятки, отёрла лицо тыльной стороной ладони, попросила воды и, отпив из фляги, выложила всё разом, скупо, как привыкла:

— Колонна вышла из лагеря под Лайкхе. Идёт сюда. Сапёры с ножами для проволоки, собаки, тягачи. И с ними не одни американцы — рослые, в широкополых шляпах вместо касок. Говорят на своём, не по-английски.

Островные, отметил я про себя. Широкополые шляпы, речь не английская — австралийцы. Те самые. Значит, всё, что я тут строю, — под них.

— Когда? — спросил я.

— Дня три. Может, два. Точнее не скажут даже те, кто гонит технику.

Три дня. Я принял срок молча и вернулся к работе. Три дня — это успеть дозарядить, доплести, добить последние узлы; на тревогу времени не оставалось. Мы рубили бамбук на колья, обжигали острия на малом огне, чтобы дерево взяло крепость кости, и мазали их тем, от чего рана гниёт, и сажали в ямы под тропами, прикрыв дёрном так, что и я, знавший каждую яму, ступал поверху по памяти, на ощупь подошвой. Мы вязали растяжки из трофейной проволоки, ставили гранату в консервную банку — выдерни, и банка отпустит чеку. Воевали не заводом, а руками и землёй, и каждый узел вязали так, будто на нём одном всё и держится.

В один из тех вечеров Май, отдав весть, не поднялась сразу наверх, как поднималась обычно. Осталась. Села рядом у плошки, взяла конец трофейной проволоки и стала вязать растяжку — ловко, привычно, будто всю жизнь только это и делала. Я не гнал. Лишние руки в эти два дня стоили дороже хлеба, а её руки я знал: они не дрожали даже там, где было от чего.

Мы работали молча, плечом к плечу, в жёлтом свете плошки. Я сажал кол — она вязала узел. Тень на глиняной стене была одна на двоих. Так уже было однажды — в ту ночь, когда мы вдвоём, не сказав ни слова, обмывали Зунга и тётушку Хоа. И тогда, и теперь между нами стояло не слово, а дело. Оно связывало крепче слов.

— В Анфу, — сказала она вдруг, поверх своей работы, — у меня была двоюродная сестра. В том доме, что подожгли.

Пальцы на миг застыли на проволоке. Узел под ними разошёлся; она распустила его и связала заново, туже.

— Я не сказала на совете. Незачем. Просто завяжи здесь крепче, командир. Чтобы те, кто придёт, заплатили за её дом сполна.

— Заплатят, — сказал я. — За её дом и за все дома.

Она затянула узел — коротко, по-деловому, тем движением, каким скрепляют уговор, так, что проволока зазвенела и рукав сполз, обнажив на предплечье старый напалмовый ожог. Она его не поправила. Больше мы об этом не говорили. Но, провожая её взглядом, когда она ушла наконец наверх, в ночь, на свои тропы, я поймал себя на простой мысли: этой скупой, холодной, ничего не просящей помощи я жду теперь не как помощи связной. А как-то иначе. И отвыкать от этого «иначе» было поздно.

К ложному колену под утро спустился и товарищ Там — посмотреть. Он долго ходил за мной по ходам, светил трофейным фонариком в тупики, в водяные затворы, в глухие мешки, и книжечка его на этот раз оставалась в кармане. У последнего поворота он остановился.

— Я записал в донесении, что зону укрепляют под большую операцию, — сказал он, и в голосе его впервые не было проволоки. — Грамотно укрепляют. Это я тоже записал.

Я молча ткнул колом в стену недорытого тупика, показывая, куда ляжет следующий заряд. Поправка к тетрадке, в которую меня занесли с первого дня, стоила дороже всякой похвалы, и оба мы это понимали без слов.

К вечеру второго дня зона была другой. Снаружи — та же сонная, выжженная солнцем зелень, пустые деревни, брошенные с виду хутора. Внизу, под дёрном, — заряженная западня, ждущая своего часа, и каждый её узел держал я в голове разом, как держат партию, расставленную до последней пешки. Я вылез на поверхность подышать, в тот короткий лиловый час, когда зной спадает и глина отдаёт дневное тепло, — и услышал в небе ровный, далёкий, ноющий звук.

Самолёт. Не штурмовик — тот воет иначе, злее. Этот шёл высоко, медленно, кругами, не торопясь, и заходил на круг снова и снова над нашей зоной, над Треугольником, выглядывая, фотографируя, считая. Разведчик. Он висел над нами в стынущем небе спокойно и деловито, как висит над полем сарыч, высмотревший мышь и не спешащий, потому что мышь никуда уже не денется. Я стоял в тени бамбука, задрав голову, и смотрел на эту далёкую точку, и точка эта говорила мне без слов, что считанные дни остались, что наверху уже свели карты, разметили квадраты, назначили час, — что буря, которую я ждал и под которую загодя перекроил всю зону, собралась наконец над самым нашим порогом и вот-вот рухнет вниз всем своим железом.

Пусть рушится, подумал я, не отводя глаз от кружащей точки. Земля готова. Я готов. Чего не помню умом — то выстрою руками. Они идут — со дня на день. Точка ушла за бамбук, мотор стих, и небо снова стало пустым. Я подобрал брошенную у межи мотыгу, закинул на плечо и пошёл вниз, в колено, — там оставалось довязать две растяжки, и засветло я хотел успеть.

Глава 22

«Земля готовится»

Большая война шла к нам по сухой дороге, и я слышал её шаги за месяц.

Самих гостей ещё не было. Но земля уже звенела под ними — не та, что у нас, а та, дальняя, от Бьенхоа и от реки: туда сгоняли технику, туда садились вертушки гуще обычного, оттуда по ночам несло соляркой, когда ветер тянул с востока. Май приносила одно к одному, обрывками, как нанизывают рис на нитку: сапёры мостят гать через старое русло; в каучуке у плантации встал американский лагерь под колючкой; ARVN зачем-то скупает по деревням буйволов и брошенные дворы метят краской. Я складывал обрывки и видел не пейзаж, а замысел: к нам шли не рейдом на день. К нам шли садиться надолго, всей тушей, перепахивать Треугольник насквозь. Я знал это и так, помнил смутно из своей выцветающей справки, что зимой сюда придёт каток, какого здесь ещё не видели. Но справка теперь молчала о главном — о числе и о дне, — и день я выгрызал из земли сам, по соляре и по буйволам.