Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

Слева хрустнуло.

Дозор. Двое. Шли вдоль канавы прямо на нас — не нашли, шли проверить. M14 на ремне, каски, потные красные лица. Десять шагов. Восемь.

Поздно ползти. Я показал Баю два пальца: бери левого.

Они поравнялись.

Я встал из канавы в упор. Первый успел повернуть голову — и всё. Приклад карабина Кьема в горло, хрустнуло, он осел, хватаясь за шею. Я добил штыком, снизу вверх, под каску, коротко. Тёплое плеснуло на руку.

Бай свалил второго навалом, зажал рот, нож вошёл и вышел.

Тихо. Только наше дыхание.

Я обшарил первого. Под каской — сложенная карта. Я сунул её за пазуху, не глядя. Глядеть будем в норе.

Шеврон на плече. Не та эмблема, что у тех, из Бьенхоа. Другая. Новая часть. Дивизия.

— Уходим, — выдохнул я. — Бегом. Низом.

Мы канули в туман прежде, чем нас хватились.

А я бежал низом, по корням, по грязи, и в голове стояло одно: большая война больше не за горами и не в эфире. Она пришла. Она рубит площадки в нашем лесу прямо сейчас. Чужая карта за пазухой липла к мокрой коже и на каждом шаге жгла, будто её только что вынули из огня. Под землёй её надо было высушить над лампой, расправить и прочесть всю, до последнего значка, прежде чем она размокнет в труху.

Глава 21

«Перед бурей»

Земля под Кути за последние недели стала другой, и я читал эту перемену так же ясно, как читают чужой приказ, перехваченный накануне наступления, — потому что сухой сезон, пришедший на смену муссону, отжал из глины воду, спрессовал верхний слой в твёрдую корку и тем самым отворил ворота всему тяжёлому, гусеничному, многотонному, что до сих пор вязло в нашей раскисшей грязи и от чего нас весь долгий влажный сезон берегла простая жижа под ногами — храбрость тут была ни при чём. Теперь жижа ушла. Дамбы, по которым ещё в октябре техника сползала юзом и тонула по ступицу, держали человека насухо; рисовые чеки, неделю назад чавкавшие под подошвой, отзванивали под пяткой, как пол; и колеи на дороге к Бьенхоа, разъезженные осенью в бурое месиво, легли утрамбованно, в самый раз для колонны. Я стоял на меже у крайнего поля, в дешёвой своей крестьянской блузе, с мотыгой в руках, как положено парню, что вышел до зноя поковырять глину, — а сам мерил это поле не мотыгой, а тем холодным циркулем в голове, что остался при мне от прошлой жизни и не ржавел ни в какой воде: где встанет техника, откуда удобнее заходить, куда они сядут вертушками, по какой меже потянется пехота, когда решит, что в этой тихой, разморённой солнцем зелени никого нет.

А что они придут, я читал теперь по воздуху, по тысяче мелких примет, которые умеет складывать всякий, кто долго делал на войне эту работу. Память моя тут уже почти не помогала. Справка моя к декабрю истёрлась: дат в ней не осталось, остался только горб того, что надвигалось. Зимой большая сила придёт сюда, в Треугольник, всем весом, — основательно, надолго, с тоннелями всерьёз, уже не наскоком и обратно, как прежние рейды; будут с ними и не одни американцы, — кажется, островные, из тех, что пришли за океаном следом, австралийцы, привычные к зарослям; и после этой зимы каток уже не уйдёт с нашей головы — сядет на неё базой и останется. Форму я помнил. А чисел — ни дня, ни часа, ни номера дивизии, — и оттого читал землю заново, как все, на ощупь: по дыму над Бьенхоа, по тому, как зачастили в небе разведчики, по слухам, что приносила Май с дальних троп: будто к северу пухнут лагеря, будто гонят технику, будто скупают и жгут рис в деревнях вдоль трассы, отрезая нас от хлеба загодя, как отрезают от воды осаждённую крепость. Всё говорило: скоро. И эта малая разница — между «помню, что придут» и «вижу, что вот-вот войдут» — была теперь весь мой дар провидца, ужавшийся до того, чем владеет любой битый солдат: до нюха.

И вот тут, на этой меже, под этим белёсым от зноя небом, я и делал главную свою работу: гнул будущее. В той войне, которую я смутно помнил, большую зимнюю операцию здесь встретили не так. Зона держалась за рубежи, цеплялась за деревни, теряла людей в открытом бою с тем, кого нельзя бить в лоб, — и платила за это страшно, и тоннели вскрывали один за другим, потому что встречали врага грудью там, где надо было встречать землёй и пустотой. Я этой ошибки повторять не собирался. Я обходил зону день за днём, медленно, по-стариковски, и в голове перекладывал её всю заново: не рубеж, а мешок. Губка, в которую враг войдёт, провалится, увязнет и захлебнётся своей же тяжестью. Пусть входят. Пусть займут пустые деревни и доложат наверх, что заняли. Пусть полезут вниз — туда, где их ждёт лабиринт, выстроенный против них загодя, с ложными коленами, с тупиками, с водяными затворами, с фугасами на изгибах. Я уже знал, как Тёрнер выкуривает дымом и топит водой; этот урок мне обошёлся в четверых утопших и в целое восточное колено, и я заплатил по нему сполна, и теперь готовил ему встречу с той стороны, с какой он не ждал, — готовил так, чтобы его же приём в моих коленах обернулся против него. Платить за зиму придётся всё равно — но не своей грудью на их рубеже, а их телами в моей темноте.

В тот же вечер мы сошлись на совет в глубоком колене, у кухни Хоангкам, где дым уходит в землю и не выдаёт огня.

Шау сидел у стены, кряжистый, спокойный, и катал за щекой бетельную жвачку, и в углах рта запеклось бурое. Бай вертел самокрутку, не закуривая. Май пристроилась в углу, тонкая, неподвижная, и перебирала пальцами связку донесений на шнурке. А товарищ Там разложил на колене книжечку и смотрел на меня поверх тонких своих очков тем цепким взглядом, каким смотрел на меня с первого дня, всё прикидывая, откуда у деревенского мальчишки растут такие руки.

— Деревни придётся бросить, — начал я без нажима, тоном дела, решённого ещё до совета. — Все. Увести людей, скот, рис — в землю, заранее. Оставить врагу пустое.

Там захлопнул книжечку.

— Бросить деревни, — повторил он, и голос у него стал тонкий, как проволока. — Сдать землю без боя. Ты понимаешь, товарищ Тхай, как это назовут в округе? Как это назову я в донесении?

— Называйте как хотите. — Я не отвёл взгляда. — Только живых легче назвать, чем мёртвых.

— Народ нас не поймёт. Народ ждёт, что мы его защитим, а не уведём в нору и отдадим хутора карателю.

— Народ, товарищ Там, уже понял, — сказала Май, тихо, не поднимая глаз от шнурка, и затянула узел коротким рывком, от которого даже Там примолк. — В Анфу вчера была зона свободного огня. Согнали стариков, кто не ушёл, в один дом для досмотра, а хутор подожгли с воздуха. Дом тоже занялся. Старики горели вместе с хутором. Те, кто заранее ушёл в лазы под рисом, — живы. Кто остался защищать своё, по вашей правде, — пепел. Народ это понял быстрее нас.

В колене стало тихо. Бай перестал вертеть самокрутку.

— В Анфу у меня свояк, — проронил он, и голос у него сел, и щербатая усмешка сошла с лица. — Был. — Он помолчал, покатал в пальцах нераскуренную самокрутку и заговорил снова уже привычным своим мрачным говорком, тем, каким он шутил перед каждой засадой: — Так что я за нору, командир. В норе хоть знаешь, что над тобой земля, а не эти ангелы с керосином.

— Это не отступление, товарищ Там, — сказал я мягче, поворачиваясь к политруку, потому что ссориться с ним было нельзя, а нужен он был мне целым и согласным. — Это засада размером в зону. Землю мы не сдаём. Мы прячем её. Пусть войдут в пустое, пусть устанут, пусть полезут вниз. Внизу их встретит выстроенный против них ход, ложное колено, тупик с фугасом на изгибе. И вот тогда мы и защитим народ — так, чтобы каждый их шаг по нашей глине им дорого встал. У хутора нас сожгут с воздуха в полчаса; внизу за каждый поворот они платят кровью.

Там долго молчал, постукивая карандашиком по закрытой книжечке. Он был неглуп, этот политрук, и в том была его сила и моя докука: дурака я бы переспорил легче.

— Допустим. — Слово вышло у него через силу, нехотя. — Допустим, мальчик. Но если ты ошибся? Если они вниз не полезут — просто сожгут всё сверху и встанут базой? Что тогда?