Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

Глиняная карта лежала передо мной, камешки на ней — те, которыми час назад я двигал вражеские рейды по нашим тропам, — и теперь видно было, как мелка вся моя игра. Я бил батальоны. Я плёл засады на роты. А история всё это время стояла за моей спиной целой дивизией и ждала, пока ей надоест смотреть, как мальчишка-крестьянин кусает её за щиколотки. На нагорье ей надоело. Я провёл рукой по лицу и задел край карты; половина камешков съехала, смешалась, рассыпалась по глине. Поправлять я не стал.

— Это ещё не всё, — сказала Май, и я поднял на неё глаза. — Дядя сказал — ты поймёшь сразу, а другие нет.

Шау ждал нас в средней камере, где у нас был совет, — привалился спиной к стене, ворочал за щекой бетель, и красная жвачка темнила ему углы рта, а в неверном свете лампы его седина казалась чище глины вокруг. Бай примостился рядом, катал в пальцах сухую щепотку табака и для виду скалил зубы, но я видел, что и ему сегодня не до баек. Там сидел чуть в стороне, прямой, в тонких очках, с книжечкой на колене, и мерил меня тем своим цепким взглядом с первого дня, — взглядом человека, который всё ещё ждёт, что крестьянский мальчишка наконец оступится и покажет, кто он на самом деле.

— Передала? — спросил Шау, не поднимая головы.

— Передала, — ответил я и сел. — Йа-Дранг.

— Это далеко, — сказал Там ровно, по-книжному, и закрыл свою тетрадку пальцем, заложив страницу. — Центральное нагорье, второй корпус. До нас оттуда — как до Ханоя. Народ не надо пугать тем, что за тремя провинциями. У народа здесь свой враг, под боком.

— Далеко, — согласился я. И помолчал, подбирая слова попроще, чтобы сказать сложное так, как сказал бы Тхай, а не так, как думал Бессонов. — Только это не три провинции, товарищ Там. Это они показали, как теперь будут воевать везде. Возить солдат небом. Высаживать сразу помногу, куда захотят. И жечь с самого верха то, до чего не дотянуться руками. То, что было в горах, придёт сюда. Не завтра. Но придёт.

— Откуда тебе знать, мальчик, как будут воевать американцы? — спросил Там, и в голосе его не было злобы, была старая, ровная подозрительность, отточенная, как штык. — Ты их видел десяток раз. А рассуждаешь, будто сидел у них в штабе.

Я переждал. Тут нельзя было ни оправдываться, ни умничать — и то и другое выдало бы меня вернее всего.

— Не у них в штабе, — сказал я. — На дамбе. Я смотрю, как они ходят, и считаю. Кто так высаживается в горах, тот так же сядет и на наше поле. Лучше думать об этом сейчас, чем потом удивляться.

— Он дело говорит, — отозвался Шау тихо, не повышая голоса, как умел только он гасить любой спор одним словом. — При французах было так же. Сперва далеко гремит, в дальней провинции. Думаешь — пронесёт. А потом в одно утро гремит у тебя за околицей, и ты уже не успел вырыть, что собирался. — Он сплюнул красным в темноту. — Только французы приходили пешими и по дорогам. Мы знали дороги. А эти, говоришь, с неба. С неба дорог нет. С неба они везде сразу.

Он замолчал, пожевал, и в этом стариковском молчании было больше веса, чем во всех словах Тама. Шау рыл эту землю с сорок восьмого, схоронил в этих тоннелях половину тех, с кем начинал, и по его лицу, спокойному и тёмному, я угадывал: он понял раньше меня. Французы тогда устали, собрали чемоданы и ушли за море. Эти за море не собирались. Эти пришли строить.

— С верхней почты что было? — спросил он наконец.

Я повторил то, что принесла Май, теперь уже им всем, и в средней камере стало очень тихо. Из округа предупреждали: к Железному треугольнику стягивается не каток, к какому мы привыкли за эту осень, не рейд из Бьенхоа на день. Идёт большое. Дороги на севере полны техники, на старых плантациях французов чужие сапёры рубят просеки и ровняют площадки под вертушки, по реке поднимаются баржи, и за всем этим, по всем приметам, стоит не полк — стоят дивизия и при ней люди не из этих краёв, говорящие на чужой манер, в чужих шляпах. Связные с того берега доносили: в деревнях вдоль большой дороги на Сайгон вывешивают приказы о переселении, скот сгоняют, людей считают по дворам. Так не делают перед вылазкой. Так расчищают поле перед тем, как объявить его зоной свободного огня и жечь всё, что осталось шевелиться. Готовится операция, какой зона ещё не знала, — чтобы перепахать Треугольник весь, разом, сверху донизу, и нас вместе с ним.

— Значит, и эти будут с неба сыпаться, — сказал Бай и наконец сунул самокрутку за ухо, так и не закурив. — Как в той долине. — Он попробовал усмехнуться по привычке, но усмешка вышла кривая. — А я-то думал, помрём по-человечески, в своей земле, от честной пули. А нас, выходит, с облака польют.

— Помрём — потом, — сказал я. — Сперва поработаем.

— Сколько у нас времени? — спросил Бай, и впервые за вечер не пошутил.

— Не знаю, — честно сказал я, и это была правда, голая, без остатка справки под ней. — Недели. Может, месяц-другой. Они сначала всё разведают, нащупают, где мы дышим. А потом придут всей тяжестью.

Там медленно снял очки и подержал их в руке, не надевая, будто без них ему виделось яснее. Он не сдался — такие не сдаются, — но за все наши месяцы он ни разу ещё не обрывал спор вот так, на полудороге, а спросил иначе, и в этом «иначе» было больше, чем в любом признании:

— И что ты предлагаешь делать, командир?

Командир. Он сказал это без насмешки, ровно, как говорят должность, а не дразнят. Я отметил это и отложил — потом. Сейчас важнее было другое.

— Сначала — посмотреть своими глазами, — сказал я. — Слухам верю наполовину. Пойду гляну на плантацию, где, говорят, рубят площадки. Если правда то, что в эфире, — увидим по тому, что они тащат. Возьму Бая.

Шау грузно поднялся, Бай за ним, и они полезли в лаз — старик впереди, чтоб не споткнулся. Там не двинулся. Он дождался, пока их пятки скроются в темноте, аккуратно заложил тетрадку соломинкой и закрыл, и только тогда заговорил — вполголоса, ровно, без той подозрительности, что точил весь вечер. Почти по-доброму, и от этого «почти» по спине прошло холодком.

— Хорошо воюешь, командир, — сказал он, разглядывая меня поверх очков, будто строчку в донесении. — Слишком хорошо для деревни. Старик это видит и радуется. А я вижу и записываю. Не со зла — служба. Сегодня такой, как ты, на вес золота: округу нужен тот, кто бьёт их числом. Удобно. — Он помолчал, дал слову осесть. — Удобно — пока удобно. А чем удобнее ты теперь, тем длиннее выйдет тетрадка, и решать по ней будут не тут, в яме, а наверху, где тебя в лицо не видели. Сила твоя, мальчик, — она же и расписка. Я тебя не пугаю. Я тебе говорю, чтоб ты знал: я смотрю.

Дома за такой разговор — наедине, без свидетелей, с заложенной страницей — человека уже тихо вели бы под особый отдел. Я выдержал его взгляд, не отвёл и не дёрнулся. Ответить было нечего: оправдаешься — подтвердишь, что есть в чём; срежешь умно — снова подтвердишь. Я только кивнул, как кивают на дельный совет, и сказал ровно:

— Спасибо, товарищ Там. Записывай. Заодно запиши, сколько они сегодня привезут.

Мы вышли в серый предрассветный час, когда туман ещё лежал в низинах и глушил звук.

Шли долго, тропами Май, по грязи, по корням. К плантации подобрались на брюхе. Залегли в дренажной канаве у края старого каучука.

И я увидел.

Не рейд. Не роту. Целый край леса, который вчера был наш, кишел врагом. Просека рублена широко — под технику, не под тропу. Бульдозер драл деревья с корнем. Поодаль ровняли красную землю под площадку — не под одну вертушку, под десяток разом. По свежей колее, утопая, ползли тупорылые бронированные коробки, одна за другой, без конца. И людей — людей было больше, чем я видел в этой зоне за все месяцы сразу. Чужие лица, незнакомый говор сносило к нам ветром. Не сайгонцы. Эти.

— Матерь божья, — выдохнул Бай рядом, и улыбка сошла с его щербатого рта. — Их же тут…

— Молчи, — шепнул я. — Считай.

Я считал. Холодно, набело, тем навыком, что у меня уже не выключался. Машины. Стволы. Где встанут палатки. Откуда пойдут. И с каждой цифрой во мне оседало одно: это не выдержать в лоб. Никак. Ничем, что у нас есть.