Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

Сайгонцы посыпались с дамбы в воду. В воде их и взяли. Май с фланга не торопилась — ждала, пока поднимут голову, кто закричит, кто попробует сбить уцелевших в кулак и огрызнуться. Карабин у неё не частил: по разу на каждого. Голова — взмах — следующий.

Один советник уцелел в первый миг. Длинный, он скатился за переломленный грузовик и огрызался оттуда из своей винтовки, грамотно, короткими. Профессионал. Я узнавал руку — не Тёрнера, но школы Тёрнера.

— Гранату, — сказал я ближнему.

Граната легла за грузовик. Хлопок. Винтовка смолкла.

Минута. Всё заняло минуту.

На дамбе горело железо и лежали люди — кто целым, кто частью. Дым стелился над водой. Тот, кто ещё хрипел, скоро затих.

— В землю, — сказал я. — Всё. Уходим.

Мы стекли в канаву, как вода уходит в песок, прежде чем небо опомнилось и прислало вертушки на пустую, дымящую дамбу с одним только мёртвым железом и мёртвыми людьми. Вертушки молотили воздух над голой дамбой, утюжили пустоту — нас там уже не было. Поздно. Мы были под ними, в трёх метрах глины, и Бай, припадая на ногу в тесном лазу, всё-таки досказал свою байку, и я в этот раз не велел ему замолчать.

Наутро по зоне пошёл слух, и слух этот был обо мне, только меня в нём не было.

В нём был призрак. Кто-то безымянный, кто поднялся из мёртвых, выкуренных, утопленных нор, которые сам враг похоронил, и в одну зорю стёр колонну на дамбе у Анфу — всю, без остатка, с советниками, с пулемётом, — и сгинул, не оставив ни тела, ни следа, ни имени. Крестьяне в деревнях шептали, что Кути не отдала своих мёртвых, что земля сама встала за себя. Бойцы по норам выпрямляли спины. То, что вчера было горсткой сломленных по одному, за одну ночь снова стало силой, у которой есть свои мёртвые, своя дамба и свой кто-то, кто ведёт. Имени у этого кого-то не было. Был призрак Кути.

Я не поправлял слух. Пусть будет призрак. Призрака не возьмёшь живым на тропе и не сломаешь умелым разговором; призрака не выкуришь дымом и не зальёшь водой, потому что у него нет колена, которое можно выдать. Призрак — это не человек, это страх в чужой голове, а страх в голове врага стоит роты в поле. Пусть враг гадает, кого он хоронил.

Дядя Шау пришёл с запада, как только пала темнота, со своими пятью. Опустился рядом на пятки, выплюнул жвачку бетеля в темноту и долго держал на мне тёмные свои глаза в морщинах.

— Раньше я тебя водил, мальчик, — сказал он наконец и не докончил.

Беспалой своей рукой он тронул меня за плечо, коротко, по-стариковски, как трогают, когда уже всё про себя решили, — и убрал руку. Ветеран, рывший эти норы против французов, когда я ещё не родился ни в той жизни, ни в этой. Этого было довольно. Он не отдал мне ничего, чего у меня уже не было бы по факту, — но дороже мандата из района стоило, что отдал это он.

А по ту сторону реки, на сухой ухоженной базе, этой же ночью не спал ещё один человек.

Капитан Рэй Тёрнер стоял над картой сектора Кути и катал в углу рта незажжённую спичку.

На карте, у деревни Анфу, лежала свежая пометка — его собственной рукой, утром: колонна снабжения, десять солдат ARVN, двое его людей, советников из его же группы. Уничтожены полностью. Тел собрали не все. Засаду никто не видел до подрыва, и никто не видел после: те, кто это сделал, пропали без следа, словно земля их выпила.

Он две недели назад доложил наверх, что зона выпотрошена. Что после газа и воды сопротивление в треугольнике сломлено и можно снимать давление. Он редко ошибался в таких докладах. Он не любил ошибаться.

Тёрнер провёл пальцем по карте — от Анфу к старой плантации, к реке, к тем коленам, что он сам выкуривал и топил. Почерк он узнал сразу, ещё по сводке: тот же расчётливый, экономный, злой почерк, что водил батальон в рощу и не выпустил, что резал его связные группы умными засадами, что уходил в землю на секунду раньше, чем небо успевало ударить. Тот же. Живой. Он, Тёрнер, копал этот треугольник две недели, заливал, выкуривал, ломал людей по одному — и был уверен, что добрался и до этой руки тоже. А рука дотянулась до его колонны и стёрла её начисто.

— Ты не сдох, — сказал он тихо, спичке, карте, пустому лагерю. — Ну хорошо.

Он не злился. Злость — для тех, кто проигрывает. Он смотрел на пометку у Анфу холодно и почти с уважением, как смотрит охотник на след зверя, которого считал битым, а зверь вышел и задрал собак. И за этим взглядом уже складывалось решение — то самое, ради которого я и накликал на зону всё, что должно было на неё прийти.

Раньше он гонял по треугольнику ARVN с горсткой советников, рейды из Бьенхоа, вертушки на день. Это была мелкая война, война одного охотника против одного призрака. Теперь он снимет трубку и скажет тем, кто над ним, простую вещь, от которой у штабных загораются глаза: зона не мертва, зона смертельна, зона стоит большой операции. Под Сайгоном, в двух шагах от столицы, у врага крепость, которую не берут полумерами. Сюда нужна дивизия. Сюда нужно прийти всерьёз, надолго, всей тушей — встать прямо над их норами и выжечь землю до глины.

Он этого пока не знал — а я знал, потому что это и было то немногое, что ещё держала иссякшая справка: что большое идёт сюда, что встанут базой над тоннелями, что мелкая вольница кончается. Я выиграл эту ночь и эту дамбу — и той же ценой, тем же ударом разбудил то, что спало, и развернул его сюда, на нас.

Тёрнер положил спичку на карту, поверх Анфу, как кладут камень на могилу, которая отказалась держать мертвеца.

— Хорошо, — повторил он. — Теперь по-крупному.

Глава 20

«Большая война»

Май пришла в третий ярус за полночь, когда я уже отчаялся её дождаться и сидел в духоте над глиняной картой зоны, которую вычертил ножом на утоптанном полу, передвигая по ней камешки так, будто от этого что-то ещё зависело от меня одного. Она спустилась по лазу беззвучно — ни осыпавшейся глины, ни задетого корня, — присела напротив, сняла нонлу и положила её на колени донышком вверх, и по тому, как она это сделала — медленно, без спешки, которой требовала бы простая дурная весть, — я понял, что новость крупнее любой, какие она носила мне раньше. Лампа из гильзы коптила между нами, и в её жидком свете ожог на её левом предплечье казался свежее, чем был, а тёмные глаза её были холодны и пусты, как всегда перед тем, как она скажет что-то, от чего другая бы заплакала, а она просто говорит.

— В Анхо радист округа поймал ихний эфир, — сказала она ровно, перебирая в пальцах шнурок со связкой донесений. — И с верхней почты пришло разом. Дядя велел тебе передать слово в слово, пока не забыла.

Я отодвинул карту и стал слушать так, как слушают сапёра над невзорвавшейся бомбой, — не перебивая, держа в голове каждое её слово отдельно, чтобы потом сложить из них форму. Она говорила своим сухим, размеренным голосом про то, что было далеко, на нагорье, у какой-то реки с незнакомым именем, которое выговаривала по складам, и пламя в гильзе мелко дрожало от её дыхания. В горах, рассказывала она, сошлись большие силы — не чета здешним наскокам: настоящее сражение, какого здесь ещё не видели; американцы высаживали с неба разом сотни солдат, целыми ротами, вертушка за вертушкой, садились прямо в гущу боя и поднимались, и снова садились; и небо над тем местом несколько дней не пустело от самолётов, и под конец, говорил эфир, оттуда, с самого края неба, которого не достаёт ни одна зенитка, начали валить такое, что земля горела квадратами в километр, и от полка, что стоял на той высоте, осталось имя да списки. Долина Йа-Дранг, выговорила она наконец чужое имя целиком. Где это — она не знала. Я знал.

Я знал даже больше, чем следовало знать деревенскому парню после контузии, и оттого молчал. Это и была та самая большая война, которую я носил в себе как приговор с первого своего дня в этом теле, — война на вертолётах, война числом и небом, война, в которой пехоту возят по воздуху, как воду в вёдрах, и сыплют на головы сразу столько металла, что считать его бессмысленно. Я помнил, что она придёт. Ни дня, ни имени этой долины, ни того, что начнётся она именно так, на нагорье, в стороне от меня, — но я узнал её сразу, по почерку, как узнают давнего знакомого по походке издали, прежде чем разглядят лицо. Справка, истончавшаяся месяц за месяцем, выгоревшая дотла ещё там, в роще, где деталь, которой я не помнил, убила Зунга, не дала мне ни даты, ни цифры — только это, общее: то, чем я пугал себя по ночам, встало в полный рост на нагорье и теперь поворачивалось искать, куда шагнуть дальше. Я слишком хорошо знал, куда смотрят такие, как Тёрнер, когда у них за спиной появляется такая сила.