Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

— Командир, — прохрипел он. — Ты ж говорил — будет так.

— Соврал, — сказал я ему просто. — По памяти соврал. Больше не буду — по памяти. Буду по уму.

Бай тихо, через боль, засмеялся — и тут же сморщился, схватился за бедро.

— Давно пора, — выдохнул он. — А то заладил: знаю, знаю… Знал бы — не хромал бы я теперь.

Шау, сидевший рядом в темноте, не засмеялся. Он поглядел на меня долго, из-под седых бровей, тем своим взглядом, которым с первого дня мерил, не пойму ли я наконец того, что он понял ещё при французах.

— Вот теперь ты заговорил делом, мальчик, — сказал он. — Не про то, что знаешь, а про то, что умеешь. С этого и надо было. — Он отвернулся в темноту, помолчал и прибавил тише, словно про себя: — С этого, может, и встанем.

Я не ответил. Я сидел в темноте под землёй, на самом дне своей войны, ниже которого не было уже куда, рядом с хромым Баем и старым Шау, и впервые за все эти недели не чувствовал, что лечу вниз. Дно затвердело. Завтра я начну собирать рассеянную катком россыпь, учить уцелевших, вязать сеть заново — с первого же, кто доползёт к нам нижним ходом.

А пока я подтянул к себе моток трофейного провода и стал наматывать его на ладонь, виток к витку, на ощупь, в темноте, чтобы к утру было готово хоть это. Руки помнили лучше головы. С них и начну.

Глава 19

«Призрак Кути»

Дно у падения всё-таки оказалось, и я нащупал его не разумом, а телом — той ночью, когда выполз из камышей к старому термитнику и понял, что больше падать некуда, а значит, можно отталкиваться.

Нас осталось мало. Я считал по головам, как считают патроны перед долгим боем, бережно и без иллюзий: одиннадцать, что вышли со мной из чёрной воды, да горстка тех, кого каток разметал по дальним норам и кто теперь жался к стенке выкуренных колен порознь, в одиночку да парами, оглохший, потерявший своих, потерявший веру, что своих вообще ещё кто-то соберёт. Дядя Шау держал три лаза на западе с пятью бойцами. Бай отлёживался с осколком в бедре, выковыренным ржавым штыком и присыпанным золой, и злился на бедро, на осколок, на весь белый свет. Май ходила между норами связной нитью, потому что больше связывать эти обрывки было некем. Командира над всем этим не было. Командир был убит, рассеян, утоплен или сломлен — выбирай по вкусу; командира не было, а зона была, и люди в зоне были, и враг, считавший зону мёртвой, был тоже.

Никто меня не назначал. На этой войне вообще мало кто кого назначал бумагой; здесь старшим становился тот, за кем шли, когда переставали идти за прежним. Я не стал ждать, пока районное командование вспомнит, что у него тут была ячейка, и пришлёт нового человека с мандатом и без понятия о здешних ходах. Я просто начал собирать.

Собирал тихо, по-крестьянски, как собирают рассыпанный рис — по зёрнышку, не поднимая шума. Через Май передал по норам: кто жив, тот пусть выйдет к нижнему ярусу под старой плантацией в третью ночь. Не приказом — словом, которое сильнее приказа, когда приказывать некому: что хватит сидеть поодиночке и ждать, пока тебя выкурят, как выкурили восточное колено; что земля ещё держит, что нора ещё ведёт, что есть кому собрать их и вести. Полслова надежды дороже полного приклада, когда люди на дне.

Пришли не все. Пришли четырнадцать. Я смотрел на них в чадном свете плошки — отощавших, в коросте, с воспалёнными от дыма глазами, — и видел четырнадцать выживших — тех, кого каток просеял, как сито: дрянь просыпалась, осталось зерно. С таким зерном можно было работать.

— Будем драться, — сказал я им просто. — Скоро. И первыми.

Кто-то поднял глаза. В этих глазах ещё не было веры, но было то, что я искал, — голодное желание, чтобы кто-то взял и сказал им, что делать. Я и сказал.

Бить я решил туда, где нас меньше всего ждали, — а ждали нас теперь нигде, потому что Тёрнер доложил наверх, что зона выпотрошена, и сам, должно быть, в это поверил. Когда враг хоронит тебя раньше срока, он расслабляет руку. Вот эту расслабленную руку я и наметил рубить.

Справка моя к тому времени высохла досуха. Тот ворох из будущего, что грел меня первые месяцы, что подсказывал, где сядут вертушки и как пойдёт большое прочёсывание, — он истончился, расползся, как намокшая бумага, и я давно уже не доставал из него ничего годного. Месяц назад это пугало меня. Теперь — нет. Потому что вместо тающей справки у меня осталось то, чего отнять было нельзя: ремесло. Оно говорило ясней любой справки, без дат и без пророчеств, одними углами да дистанциями.

Я взял Май и две ночи сам лазал смотреть. Не с чьих-то слов — выползал к самой дороге на брюхе, мерил дистанции своим глазом. Командир, который не видел тропы, кладёт людей вслепую, а класть их вслепую я отвык в той ещё жизни. Мы лежали в слоновьей траве над грунтовкой, что шла от поста ARVN к деревне Анфу, и я считал. По этой дороге раз в три дня ходила колонна снабжения к выносному посту — две машины да полугусеничный с пулемётом в кузове, при них десяток сайгонцев и, через раз, двое советников, длинных, в американской пятнистой ткани, с винтовками, которых у нас не водилось. Колонна шла нагло, среди бела дня, не таясь: водитель головной курил, выставив локоть из кабины.

Место я выбрал на дамбе. Дамба — это насыпь между залитых полей, узкая, машине с неё не съехать, человеку с неё не спрыгнуть иначе как в открытую воду, под пули. Идеальный мешок: вошли — и деваться некуда. Я лежал, смотрел на эту дамбу и видел не межу, а схему огня: сюда фугас, под третий столбик, где грунт держит заряд; отсюда достанет труба Бая; здесь ляжет Май с карабином, по головам, по тем, кто очухается и попробует командовать; а вот по этой канаве слева мы и стечём вниз, в лаз, когда сверху придёт ответ, — а ответ придёт, ответ всегда приходит, вопрос только, успеешь ли ты к тому часу стать землёй.

Фугас собрали из старого знакомца — из американской же бомбы, что когда-то легла в поле и не разорвалась, подарок неба, который мы выкопали, обезвредили взрыватель и вложили свой, самодельный, на батарейке от трофейного фонаря и двух проводках. По всем правилам, какие я знал, сапёра за этакое гнали бы из ремесла взашей; здесь это была лучшая взрывчатка, какая у нас имелась, и заряжал её я сам, никому не доверив, потому что руки помнили счёт проводкам и контактам, а цена ошибки тут — полтонны тротила.

— Зароешь так, чтоб било вверх и вперёд, веером, — сказал я Баю, когда тащили заряд в темноте. — В кузов, в людей. Не в железо. Железо нам ни к чему.

— В людей так в людей, — отозвался Бай, припадая на больную ногу и скалясь щербатым ртом. — Командир сказал — в людей. Жаль, я их не спросил, согласны ли.

— В тоннеле доскалишься, — сказал я. — Дотащи сначала.

Он дотащил. Они у меня все дотащили — четырнадцать отобранных ситом, по местам, в землю, в траву, в тишину перед рассветом. Я прошёл по цепи последний раз, проверил каждого, как проверяют узлы перед спуском в пропасть, и лёг сам к подрывной машинке, и стал ждать колонну, и в этом ожидании, какого не помнил уже которую неделю, мне было спокойно. Не от веры в победу. От того, что снова делал своё дело и делал его правильно.

Колонна вышла на дамбу в седьмом часу.

Я дал ей втянуться. Всю. До отставшего полугусеничного.

Головная поравнялась с третьим столбиком.

Я свёл провода.

Дамбу подбросило. Землю, воду, железо — вверх стеной. Грузовик встал на дыбы и переломился. Кузов с людьми распахнуло изнутри, веером, — ровно так, под этот разлёт, я и закладывал заряд. Куски летели по дуге. Оторванную руку швырнуло в залитое поле, и она ушла под воду, оставив круг.

— Бай! — крикнул я.

Труба кашлянула. Граната ушла в полугусеничный. Пулемёт в кузове замолчал вместе с расчётом — обугленные, скрюченные, там, где секунду назад были люди.

— Бей! — И мы ударили из травы.

Коротко. По одному. Каждому выстрелу — своя цель, ни одного в белый свет: это вколачивалось в них неделями.