Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

Шау нашёл меня к ночи — приполз сам, нижним ходом, из северной петли, и в темноте я опознал его по одному дыханию и по тому, как он двигался: медленно, основательно, по-стариковски, не тратя лишнего.

Он подобрался ко мне впритык, плечом к моему плечу, и затих. Бетеля у него давно не осталось, и оттого рот его был непривычно пуст, а сам он непривычно тих — без того красного жевания, по которому я привык мерить его покой. Долго мы так сидели, двое в темноте, и я слушал, как над нами, по верхнему ярусу, осыпается с потолка струйка сухой глины — далёкий разрыв, привычный, не наш.

— Худо, мальчик, — проговорил он наконец. Не спросил. Обронил без нажима, тем голосом, каким старики называют вещи своими именами и не ждут на это ответа.

— Худо, дядя Шау.

— Тоан умер. — Он сказал это в темноту, мимо меня, и я не сразу отделил новое имя от прежней тяжести, столько в ней уже лежало мёртвых. Тот Тоан, молодой, из погорельцев, с гнилым зубом, что всё мерил дни до конца сухого сезона. — Не от пули. Лихорадка. К утру остыл. Бай его закопал в плантации, под корнями, неглубоко — земля сухая, твёрдая, копать нечем и некому.

Лёг ещё один в тот мёртвый счёт, который я вёл точнее любого другого и из которого ничего не вычёркивалось. Тоан. Лихорадка. Без боя. Просто остыл к утру в неглубокой яме под корнями, и теперь там, где он лежал в схроне, осталось пустое место и его винтовка — лишний ствол при недостающих руках.

— Бай прислал весть, — продолжил Шау. — С Май. — Он порылся за пазухой, достал не записку — записок Бай не писал, не умел, — а половину сухой рисовой лепёшки, твёрдой, как черепок, и сунул мне в руку в темноте. — Это тебе. От Бая. Велел передать: командир пусть жрёт, а то командовать будет некому.

Я держал этот черепок в ладони и не ел. Бай отдал мне свою половину — Бай, который сам грыз сейчас тот же корень в плантации, который закапывал Тоана в твёрдую глину, который шутил, наверное, при этом что-нибудь чёрное, чтоб трое живых не легли следом за мёртвым. Отдал последнее из того сухого, окопного, что крепче любой сытости. Я разломил лепёшку надвое в темноте и вложил половину обратно в твёрдую трёхпалую руку Шау.

— Ешь, дядя. Пополам. — И, чтоб он не спорил, сжал его трёхпалую ладонь на лепёшке, как ставят на приклад руку новичка — твёрдо, не оставляя выбора: — Командиру нужен живой Шау больше, чем сытый командир.

Старик помолчал. Взял. Мы грызли чёрствую лепёшку в темноте, по-братски, по половине, и я думал, что вот это — последнее, что у нас по-настоящему есть, когда нет ни риса, ни патронов в достатке, ни земли под ногами, которую враг не вывернул бы наизнанку: вот эта половина черепка, отданная назад. Этого Тёрнеру не вычислить и не выкурить — в его расчёт стволов и троп оно не входило, и в мою прежнюю, книжную, тоже, и только теперь, на дне, я нащупал, что начинать-то, может, и надо было с этого.

— Он нас не добьёт, — сказал Шау в темноту. Не утешая — он не утешал никогда. Просто кладя ещё один камень в основание. — При французах было хуже. Тогда нас тут было совсем мало, и рыли мы руками, и французы жгли так же. Выжили. Земля осталась. Французы ушли.

— Уйдут и эти, — отозвался я. И впервые сказал это не как знающий наперёд, а как все, — на ощупь, без справки за спиной. — Только сами не уйдут, дядя. Эти сами не уходят.

Шау повернул ко мне в темноте невидимое лицо. Помолчал.

— То-то и оно, мальчик, — сказал он тихо. — То-то и оно.

Он уполз под утро — обратно в северную петлю, к своим пятерым, нижним ходом, и я снова остался один в дальнем колене, с половиной несъеденной лепёшки за пазухой и с тем, что Шау во мне сдвинул, — а приползал-то он не сдвигать ничего, приползал просто посидеть плечом к плечу да назвать худо худом.

Я сидел в темноте до света, который сюда не доходил, и считал заново — но уже не убыль, убыль я отсчитал ещё до его прихода. Теперь я брался за то, чего раньше за меня не считал сам, оттого что это делала справка, а справка вышла, и место её надо было чем-то занять, пока пустота не заняла его сама. Я раскладывал в холодной своей голове, по-инструкторски, как когда-то чужие войны на доске перед офицерами, всю нашу гиблую механику. Прежде я видел тут временную яму на пути к известному мне заранее концу. Теперь, в первый раз за все эти недели, передо мной лежала голая задача, у которой никакого известного конца нет и которую решать придётся мне самому, здесь, руками.

Мы держались всё это время тем, что я наперёд знал ход большой войны, и большая война шла в точности по этому знанию, — и всё равно нас перемалывали, оттого что Тёрнер бил по малому: по тропам, по схронам, по связи, по сломавшемуся под его руками Чыонгу. Бои я выигрывал, а войну быта — голод, малярию, рассеяние ячейки по канавам — проигрывал день за днём. Россыпь не собрать в кулак, пока враг держит тропы, а тропы он держит потому, что научился наперёд читать мой собственный почерк. Почерк же мой он вызнал за однообразие: я воевал умно, но всегда одинаково, одной школой, своей единственной, которую вколачивал в людей, как заученный наизусть догмат. Я кладу фугас, я считаю углы, я веду людей через затворы, я решаю, кого из своих придётся убрать. Везде в этой ячейке — один только я; вся она длинная тень, отброшенная одним мной.

И тут счёт у меня сбился. Сорвался с числа, на котором я держал его всегда, как срывается нога с верной ступени в темноте, — и не пошёл дальше. Я сидел и не мог его собрать. Не справка иссякла. Изучили — меня.

Ставить ремесло другим людям я в той жизни умел даже лучше, чем воевать собственными руками. Это сильнейшее своё оружие я и зарывал в глину двенадцать недель кряду, делал всё сам, втихую гордился, что делаю чище и злее всех вокруг, — и оттого-то нас и развело по канавам, и давило теперь по одному дальнему колену за раз.

Я достал из-за пазухи половину Баевой лепёшки и доел её всю, до последней крошки, в темноте. Не голод гнал — впереди лежала работа, для которой это тело ещё понадобится. Работа предстояла жёсткая, медленная, не на одну неделю и не на две: собрать россыпь не в кулак, который враг разобьёт одним ударом, а в живую сеть, где каждый узел держится сам и вяжет за собой соседний; разнести моё единственное ремесло по многим рукам, чтобы зона ощетинилась сотней мелких и разных призраков взамен одного приметного, и чтобы Тёрнер, с таким трудом вызнавший одного, утонул в этой сотне непохожих почерков. Чтобы выжить тут и однажды подняться, мне надо перестать быть одним и перестать быть незаменимым.

Над дальним каучуком вставал свет, которого я не видел, но знал по времени. Далеко отсюда, под сухой брезентовой крышей, на сухой койке просыпался человек, который развёл нас по канавам и считал, что осталось только додавить. Он считал верно — пока я оставался один. Я проверил карабин Кьема на ощупь, по привычке, первым, как чистил его всегда, подобрал то, что осталось от снаряжения, — и пополз нижним ходом в северную петлю, к Шау, к его пятерым. Завтра кто-то из них в первый раз заложит фугас сам, моими руками, но без меня, — и я буду стоять рядом и молчать, пока он не справится.

Глава 18

«Не память, а ремесло»

К Шау, в северную петлю, я добрался под утро — и не с пустыми руками, а с готовым планом, который сложился у меня в голове ещё в дальнем колене, пока я грыз Баеву лепёшку и решал, что воевать памятью больше не стану.

Решить-то решил. А пополз — всё равно с памятью за пазухой, как ползёт с краденым тот, кто поклялся завязать с завтрашнего дня. Май принесла к рассвету весть. С юга, от выжженного Бенката, к нашим коленам тянется прочёсывание: рота, не больше, ARVN с парой советников, идёт по сухому, нащупывает северную петлю, где сидел Шау. И едва она сказала это, как у меня в голове сама собой развернулась картинка, ровная и подробная, как штабная схема под лампой. Рота пойдёт уступом по дамбе между залитых чеков. Головной дозор оторвётся. Советник с рацией будет держаться при второй группе, в середине, под прикрытием. Ударить фугасом по голове, вторую группу прижать с фланга — и можно снять и дозор, и того, кто наводит, одним коротким делом, прежде чем рота развернётся в цепь.