Не прячьтесь от дождя - Солоухин Владимир Алексеевич

— Этому надо было в молодости учиться, — сказал Виктор Иванович. — Этому учатся в специальных учебных заведениях, в училищах, в консерватории.

— Да покажи хоть мне, на чем ты играл. Виктор Иванович ушел в избу и вынес в футляре кларнет. Футляр открыли. Кларнет лежал в нем как драгоценность какая-нибудь. Черный, с многочисленными блестящими ладами, клапанами, клавишами (как они там называются?), он, в непритязательной останихской обстановке (завалинка, плетень, крапива), выглядел предметом из совсем другого мира, где нет ничего похожего ни на крапиву, ни на плетень, ни на пастуха Анатолия.

Анатолий разглядывал кларнет, боясь до него дотронуться.

— Ну и штука. Это на нем ты и вывизгивал? Даже не верится. Я думал, гармонь какая особая, заграничный аккордеон… Нет, пока ты не сыграешь, я не уйду.

Шахматы мы оставили, и как-то без сожаления. Виктор Иванович взял в руки кларнет, вставил какой-то там пищик и попробовал звук.

— Оно, оно, — восторженно подтвердил Анатолий. — И вчера так же было. Ну давай, давай что-нибудь…

Музыкант стал играть. «Коробушку» сменил «Полонез» Огиньского, а «Златые горы» — «Песня Индийского гостя». У Анатолия подбородок сам собой отвис, рот открылся, так он слушал, завороженно, с открытым ртом, шевеля губами в такт музыке.

— Эх, — (напомним, что две трети Анатолиевых слов на бумаге не воспроизводимы), — мне бы так, а! Все бы отдал. А как бы меня коровы слушались… Только я заиграл — замри! А если бы ушел подальше да заиграл — все ко мне! Что же мне делать, а? Ведь оно — утро, солнышко восходит, роса, туман, тишина вокруг. В душе музыка, а сам я — немой. Немой! Начинаю пыжиться, дуть. В душе музыка, а наружу выходит — хрип.

Анатолий вытащил из-за пазухи свою деревяшку с жестью.

— Ну? Куда оно годится? А как мне быть? Куда музыку-то мою девать?..

…И в последующие дни, до самых осенних ненастий, когда идешь по тропинке среди притихших полей, нет-нет да и услышишь странное чередование звуков: то какие-то бесформенные хрипы и стоны, то вдруг просквозит из этих хрипов обрывок чистой и сильной мелодии. Словно вынырнет на мгновение тонущий человек из мутной волны, и тотчас же опять его захлестнет. Отчаянные попытки если не спеть, то хотя бы крикнуть сквозь тяжелую, тягостную немоту. Теперь уж я знал, что это Анатолий со своей жестянкой на деревяшке.

1967

ПОХОРОНЫ СТЕПАНИДЫ ИВАНОВНЫ

Знает ли каждый из нас, где он умрет? Пошла еще новая мода умирать в больницах, а не в родных стенах. Родных стен, правда, теперь почти не бывает у людей, если говорить о больших городах, но все же бывают стены обжитые, хотя и казенные. Вокруг близкие люди, семья. За какие же прегрешения остаться в последний час одному в голых, унылых, перенасыщенных всеми предыдущими страданиями, болезнями и смертями стенах безликой и жуткой больничной палаты?

У Степаниды Ивановны в последние годы ее жизни получился следующий распорядок. На лето мы ее увозили в Алепино. Хотя и переделанный во время капитального ремонта и поэтому чужеватый дом, но из окна, а тем более если выведем под руки на лавочку перед домом, на крылечко — привычное Алепино, липы, ветлы, колодцы и даже церковь. Ограду разломали на коровник, в самой церкви — мерзость запустения, корм для свиней, сырые овечьи шкуры, но этого Степанида Ивановна никогда уж не увидит за ее малоподвижностью (совсем отказала нога), внешнее же обличье церкви приемлемо для души, несмотря на то, что с одного угла безобразно задирается ветрами кровельное железо. Главное, что крест на месте, можно вздохнуть, можно перекреститься.

Высиживала она в Алепине как можно дольше, до Покрова, а потом волей-неволей надо было Степаниде Ивановне перебираться на зимние квартиры. Долго и с трудом усаживали ее на переднее сиденье. Главная трудность состояла в том, чтобы заправить в машину негнущуюся больную ногу. И хоть суха и почти невесома была Степанида Ивановна, все равно надо было кому-то высоко поднять ее в машине, ухватив под мышки, чтобы влезала нога, потом найти этой ноге удобное место и положение, а потом опустить на сиденье и саму пассажирку. И так уж до Москвы. Не выйти, не размяться, не переменить положения, только что поерзать на сиденье, стремясь облегчить онемевшие места. По-крестьянски терпелива была Степанида Ивановна. И то сказать, если вытерпела все предыдущие восемьдесят лет и три года, то четыре часа до Москвы перетерпеть можно.

Считалось, что в Москве она живет у меня. В сущности, так и было. Но три родные дочери в Москве и еще четвертая (первенец) дочка в Минске определяли ее непоседливость и частые переезды с места на место. Погостить у Катюши, погостить у Клавдии. Дорога до Минска не тяжела — только одну ночь проспать в поезде, притом в более удобном лежачем положении, нежели из Алепина на переднем сиденье «Волги».

Об этом не принято говорить ни между собой, ни даже с самим собой, но все же все мы понимали, что время подходит, и, возможно, каждый про себя гадал, где именно — в Алепине или Москве это произойдет. Хорошо бы в Алепине, потому что хоть на Луне умри Степанида Ивановна, а хоронить все равно повезли бы ее на наше родное сельское кладбище. Рядышком с Алексеем Алексеевичем, поближе к Алексею Дмитриевичу, к бабке Василисе, к Дмитрию Ивановичу, к Алене и Марфе и ко всем дальше безымянным уж многоколенным родителям нашим. На что бы лучше — в самом Алепине, в родном дому. Не понадобилось бы никакого автобуса, никаких лишних выносов (с шестого этажа по узким лестницам), все просто и естественно, без дополнительных хлопот и задач. Но Степанида Ивановна умерла в Минске.

В тот же вечер я выехал в этот город, и в предстоящий день мне надлежало решить сложные задачи: купить деревянный гроб, обить этот гроб оцинкованным железом (а сначала достать это железо), погрузить этот гроб в самолет и доставить в Москву. К самолету мой брат Николай подаст автобус, на котором и продолжится последнее путешествие Степаниды Ивановны от Москвы до Алепина.

Смерть нисколько не изменила ее. Она лежала чистенькая, беленькая, умиротворенная, как все старушки, которые отжили все, что могли, и угасли тихо, словно уснули. Смерть еще и расправит черты лица, снимет с них выражение озабоченности, ожидания, вопроса и всякую земную печать. Как ни странно, но только теперь, на покойных уж, неподвижных руках, разглядел я ее золотое обручальное колечко, именно то разглядел в нем, что от стирок и жнитва, от копанья картошки и от носки воды — от всяких работ за долгую жизнь колечко стерлось все до бумажной почти тонины и до проволочной — местами — узости.

Как обычно, еще от дверей — подробности последнего часа, рассказываемые Клавдией, подробности, каких каждый день бывает хоть пруд пруди, но которые не превращаются в подробности, поскольку дни проходят благополучно, но которые тотчас превращаются в знаменательные подробности, останавливаются и замирают навсегда, как останавливается на экране кинокадр, если перестанет стрекотать проекционный аппарат.

— Я говорю, мама, тебе чего лучше, чайку или молочка? А она говорит, хорошо бы топленого молочка-то. Сам понимаешь, что нигде топленого молока не найдешь. Сделала ей беленого чаю. Позавтракала, захотела вздремнуть, я ей подушку поправила…

Забронировал место в самолете, договорился насчет отправки груза. Я боялся этой канители, но в конце концов оказалось это самым легким из всех хлопот, не потому что легко достать билет на вечер того же дня, имея такой багаж, но потому, что остальные хлопоты превзошли самые мрачные ожидания. Возможно, на дальнейших страницах послышится неуместная для такого случая фельетонная интонация, но что же делать, если действительность иногда и правда похожа на бесконечный, скорее горький, чем смешной, фельетон. Во всяком случае, я ничего тут не убавил, не прибавил, а рассказываю, как было на самом деле. Да еще надо учесть, что прошло время, стерлись некоторые подробности, улетучился гнев, которого в те дни, наверное, хватило бы разворотить полдержавы.