Не прячьтесь от дождя - Солоухин Владимир Алексеевич

Вы хотите купить грибы (в нашей лесной стране грибы не роскошь) и про себя начинаете думать, какие грибы вам лучше купить: грузди, волнушки, чернухи, маслята, сыроежки, лисички, белые, подберезовики, шампиньоны, или, может быть, трюфели, или, может быть, маринованный кесарев гриб? Вы обходите сто магазинов и или вообще не встречаете никаких грибов или повсюду встречаете только один сорт, который сегодня завезли и «дают», скорее всего, это будут маринованные маслята.

Конечно, в разное время могут появиться за прилавком, мелькнуть то одни грибы, то другие. Бывает иногда и говяжья печенка или индейка, но не бывает так, чтобы вам был предоставлен выбор. Случайно вы можете «достать» даже, пожалуй, и рубец или соленые рыжики (хотя и то и другое маловероятно), но вы никогда не купите того, что вам заранее хотелось бы купить, вы не можете свою покупку запланировать, Потому что вынуждены довольствоваться тем, что «дают».

Еда — материя грубая. Идем в цветочные магазины. Сегодня в продаже только хризантемы. Как бы ни хотелось вам купить орхидею, розу, примулу, гиацинт, гвоздику, ирис, тюльпан, вы не можете этого сделать — вы сидите на цветочном пайке. Надо ли брать все остальные сферы, лежащие между говяжьим языком и орхидеей? Каждый человек, если встряхнет головой на бегу и оглядится вокруг трезвым взглядом, согласится со мной, что паек пронизывает всю нашу жизнь — от листа кровельного железа до женской шубы, от туфель до кофточки, от книги, граммофонной пластинки, кинофильма, газетной информации до марки автомобиля, бритвенного лезвия, мебели, планировки квартиры, расцветки тканей и сорта чая.

Итак, я знал, что все мы сидим на своеобразном постоянном пайке, но я не думал, что закон пайка распространяется на такие даже вещи, как траурные венки, гробы и намогильные памятники. Я не знал также, что буквально завтра я столкнусь с еще более чудовищным пайком, с которым до сих пор никак не может примириться мое сознание.

Наконец привезли гробы. Подошла моя очередь. Я увидел перед собой сооружение из мокрых, плохо оструганных досок невероятной тяжести и длины. Я смотрел на гроб как бы в перевернутый бинокль.

— Извините… Знаете ли… Моя мать была небольшая старушка невысокого роста, худенькая… Это же для баскетболистов…

— Метр девяносто. Все гробы, граждане, сегодня стандартные. Метр девяносто.

— Мне не нужен гроб размером метр девяносто!

— Не нужен, отходи, не мешай другим.

— Что вы, что вы! Я, конечно, беру. Я только хотел сказать…

— Дома будете разговаривать. С покойной мамашей, хи-хи. Если берете — платите деньги.

Не буду рассказывать, как удалось оцинковать этот невероятный гроб, какой он сделался тяжести, как выяснилось в последний момент, что на самолет Степаниду Ивановну не возьмут, пока гроб не будет еще и запаян, как в судорогах уже удалось найти человека, который может запаять гроб…

В одиннадцать часов вечера, вконец измочаленный, я оказался все же на аэродроме в Москве. Автобус ждал. Мои сестры и брат Николай сидели в нем. Прямо с аэродрома в ночь они поехали в Алепино (пять-шесть часов для такого автобуса), а я отпросился у них домой спать, полагая выехать на машине утром, с тем чтобы к двенадцати часам быть на месте.

Я должен был появиться к двенадцати часам, потому что час похорон зависел, в сущности, от меня. Именно мне предстояло ехать в другое село, где еще чудом сохранилась действующая церковь, и привезти оттуда священника, отца Сергия, худенького старичка с очень жиденькой, седой, желтоватой на вид косичкой.

Во все времена и у всех народов почиталась последняя воля умирающего. Правда, если пришли оккупанты, варвары, установили террор, начинают творить разбой или обычные вульгарные разбойники напали в лесу, то, конечно, вряд ли их жертвы могут надеяться на исполнение последней воли. Но у всех цивилизованных народов и во все времена последняя воля умирающего почиталась священной.

Да если бы и не было высказано Степанидой Ивановной ее последнее земное желание, то и без этого мы, ее дети, знали, что лежать она должна только в Алепине и что хоронить ее, глубоко религиозную, страстно верующую, нужно по церковному православному обряду, то есть, с ее точки зрения, по-человечески.

Разные существуют у разных людей представления о человеческих похоронах. Древние славяне клали покойника в ладью и сжигали вместе с ладьей. Египтяне мумифицировали покойника. Индийцы (во всяком случае, некоторые секты) предпочитают, чтобы тело было выброшено на расклевание птицам. Скажи такому индийцу, что его закопают в землю, он преждевременно умрет с тоски. Он считает, что птицы предпочтительнее червей, и лишить желаемого им погребения было бы самой откровенной жестокостью, точно так же, как мне или вам сказали бы, что после смерти нас выбросят на помойку, где обычно копошатся вороны и сороки.

У нас в московской писательской организации свой обычай. Если умирает писатель, то в ресторане, в Дубовом зале, быстро убирают ресторанные столики, за которыми мы вчера еще вечером лакали коньяки, водку и другие напитки, сдвигают несколько столиков, устанавливают на них гроб, говорят речи: Наровчатов (если покойник важный) от имени секретариата, тот от имени парткома, тот просто как друг. Затем гроб выносят, пол подметают, столики расставляют на свои места, и вот уж свежий вошедший в ресторан человек заказывает двести граммов водки и не подозревает, что еще час назад здесь происходил торжественный обряд прощания с человеком. Снуют официантки, звенит стекло, слышится полупьяное бормотание.

Если очень уж важный покойник, то его положат на сцене Большого зала, где вчера был творческий вечер Аркадия Райкина, а сегодня будут демонстрировать фильм с участием Брижжит Бордо. Ораторы тут будут рангом повыше, скажем, Михалков, Марков, а то и сам Федин. Федина же, когда он умрет, может быть, положат в Колонном зале, как лежал, например, Фадеев, где опять же вчера выступал хор Пятницкого, а сегодня будет… что-нибудь, но уж будет. И ораторы пойдут еще солиднее — от ЦК, от Правительства, от Московского комитета партии.

Итак — вот обряд. Скажите Сартакову или Рождественскому, мы, мол, вас в церкви отпоем, когда вы умрете, они не захотят, будут возмущаться, протестовать. Это по отношению к ним было бы проявлением той же жестокости.

По всей России закрыты десятки тысяч церквей, но миллионы пожилых людей, которые хотели бы быть похоронены, с их точки зрения, по-человечески, остались и доживают свой век. И фактически миллионы ни в чем не повинных людей лишены элементарной возможности погребального обряда. Еще одна вопиющая жестокость, еще один паек в ряду бесчисленных и унылых пайков.

Но у меня есть машина, и я полон решимости исполнить последнюю волю матери. Я поеду в село Снегирево и привезу оттуда отца Сергия, чтобы он свершил над прахом Степаниды Ивановны православный погребальный обряд.

Войдя в свой дом, я увидел, что Степанида Ивановна лежит в переднем углу, что гроб распаян и что в доме полно народу. Ну вот, летела на самолете (впервые), тряслась всю ночь на автобусе, а теперь, можно сказать, добралась до места. Теперь четыреста каких-нибудь метров донесут мужики. Мы с Николаем тоже могли бы подставить плечи, но, кажется, сыновьям не полагается нести материнский гроб. Поплывет на белых полотенцах, на мужицких плечах, мимо нашего села, мимо залога, мимо картофельника, где столько поползано на коленях, столько поковыряно, пошарено по холодной осенней земле озябшими, негнущимися пальцами, выбирая картошку, мимо ржи, еще не пошедшей в колос, краем горы, круто сбегающей к реке, и знакомые сосенки, про которые столько уж алепинских поколений говорят: «Все там будем».

Когда появляется около гроба новый человек из близкой родни, с новой силой поднимаются всхлипывания и причитания. Кроме того, удовлетворенный ропот прошелестел по пришедшим на похороны, когда я прямо из-за руля, прямо из четырехчасового полосатого мелькания возник на пороге под низкой притолокой. Приехал. Значит, теперь уж скоро. Долго ли съездить на машине до Снегирева. Пускай хоть час в оба конца.