Не прячьтесь от дождя - Солоухин Владимир Алексеевич

Я растерялся и ничего не ответил.

— Слушай, — озарился вдруг Анатолий, и лицо его посветлело, похорошело. — Может, ты побудешь здесь с моими коровами, а я сбегаю в магазин.

— То есть как?

— Да ты не бойсь, они смирные. А я сейчас быстро, я ведь… как лось… двадцати минут не пройдет…

Подивившись такому предложению, я, однако, от него наотрез отказался.

— А что же мне делать? — обреченно спросил Анатолий.

— Скотину пасти — вот что делать!

— Пожалуй, и правда. Ничего больше не остается.

Третья встреча с Анатолием произошла в иных обстоятельствах. Она раскрыла мне Анатолия в новом свете, после нее-то я и надумал написать эти заметки. Встреча произошла в деревне Останихе, на лавочке, перед домом Виктора Ивановича Жилина. Но надо теперь коротко рассказать, кто этот Виктор Иванович, как он очутился в Останихе, как я оказался на лавочке около его дома.

Некогда, на моей еще памяти, Останиха была одной из обыкновенных, полноценных деревенек, расставленных по речке Ворще и окружавших наше село.

Процесс исчезновения с лица земли тысяч и десятков тысяч российских деревенек не обошел и Останиху. Постепенно исчезли амбары, сараи, баньки, потом, словно ослабевшие зубы, стали выпадать и дома. На месте выпавшего зуба остается пустая десна, на месте выпавшего дома — крапива. В сущности, тоже пустое место.

Тут обозначился другой, встречный, хоть и не равноценный, процесс. Некоторые городские люди, пенсионеры, полковники в отставке, художники (в особенности), стали покупать опустевшие, но еще не сломанные дома. Говорят, на севере, в Вологодской, Архангельской областях, огромный домино со своими дворами, клетями и подклетями можно купить за двести — триста рублей.

В Останихе осталось в конце концов четыре дома. Два стоят заколоченные, в одном живет местная старуха, а один дом купил московский полковник, дирижер военного оркестра Виктор Иванович Жилин.

В Москве он, может быть, и дирижер, управляющий целым оркестром, и вообще (как полковник) имеет определенное значение, в Останихе же оказался бесправным и беспомощным «дачником».

Предыдущий председатель колхоза, Быков, всячески притеснял и допекал останихских жителей: старуху и семью Виктора Ивановича. Председателю не терпелось сломать остатки деревни, выкорчевать сады, деревья и запахать то место, где сотни лет стояла Останиха. Этакий зуд все сровнять и все запахать.

Мало того, что в Останиху не провели электричества, председатель запретил колхозному кладовщику продавать баллоны с газом останихским жителям. Однако и старуха и Виктор Иванович упорно выдерживали все притеснения, не дрогнули, сидя с керосиновыми лампами, и ухитрялись доставать газ где-то на стороне. Все искупали близость речки, промытый росами воздух и полная тишина. Если у нас в селе постоянно тарахтят трактора и автомобили, то там, в Останихе, — ни одного лишнего звука.

Виктор Иванович через два дня на третий ходит к нам в село за молоком и в сельмаг. Мы познакомились, и выяснилось, что музыкант-полковник любитель шахмат. Это можно расценивать как находку. Иногда после работы, часов в пять-шесть, я иду через лесок, через речку, через заболотившийся кочковатый луг в Останиху, и мы, устроившись на улице перед домом, сражаемся дотемна. Я стараюсь сесть за уличным столом так, чтобы если поднимешь взгляд от шахматной доски, то видеть бы дальние холмы, косогоры, перелески, весь наш, что называется, ландшафт. В данном случае на другом берегу речки, на зеленом косогоре, я видел еще и наше сельское стадо, только вот не видел почему-то пастуха Анатолия.

Мы расставляли фигуры на доске, а Виктор Иванович рассказывал между тем, как хорошо, от души он вчера вечером посидел здесь же, на лавочке, и поиграл на своем кларнете.

— Стих какой-то нашел, — говорил Виктор Иванович, — часа полтора без перерыва играл, отвел душу. Вы не слышали?

— Я вчера перед вечером дома сидел. Конечно, если бы гулял, не мог бы не слышать.

— Да, здесь тихо. Дверь скрипнет, а в другой деревне слыхать. Или звякнет ведро… Ну ладно… Какой, значит, у нас счет?.. Начнем скромненько: е2-е4…

— Знаем мы вашу скромность… Палец в рот не клади.

— Ого, что-то новое в теории шахмат!

— Главное — напугать…

Так, с репликами, со словечками, с подковыркой, начали мы новую партию, и только игра стала обостряться, как, взглянув налево вдоль бывшей Останихи, я увидел, что к нам быстро, целенаправленно приближается пастух Анатолий и что он, разумеется, под хмельком.

Я тоже выпиваю иногда, и каждый человек в это время волен относиться ко мне, как он хочет, но должен признаться, что ежели трезв, то пьяных собеседников не люблю. Не только потому, что вся беседа с его стороны сводится к известному: «Ты меня уважаешь?», не только потому, что беседа с пьяным не может не быть односторонней, ибо он жаждет высказаться и вовсе не хочет слушать, но и потому, что начнет дудеть в одну и ту же дуду — какой ты распрекрасный и простецкий человек, либо, напротив, какой ты плохой и зазнавшийся.

И того и другого довольно найдется в каждом, но, когда все уж ясно («Да, да, я такой человек!»), все равно берут тебя за грудки и, дыша тебе прямо в рот и нос отвратительным перегаром и обрызгивая тебе губы слюной, продолжают долбить одно и то же… Нет, увольте! Тогда я вовсе не хочу быть прекрасным и простецким. Пусть уж я буду лучше зазнавшимся…

Между тем Анатолий приблизился. Во-первых, помешает сейчас играть… Довольно бесцеремонно он сел на лавочке рядом со мной (даже пришлось мне подвинуться) и вдруг, обратившись к Виктору Ивановичу, восторженно начал говорить:

— Эх! Кто это вчера здесь играл? Эх! Это ты, наверно, играл, больше некому. Я никогда и не слыхал, что так можно играть. И на чем же это? Нет, я не уйду, пока ты не сыграешь. Не уйду — и не проси. Умру, а не уйду. И на чем же это можно так играть? Ты мне хоть покажи эту штуку, на чего она хоть похожа. Гармонь, что ли, какая особенная? Эх! Как вывизгивает, ну прямо словами выговаривает. Начал ты эту вот… ну, протяжную-то… меня как обварило всего. А коровы, коровы-то как слушали! Траву щипать перестали, головы подняли, мордами на Останиху уставились, даже и не жуют, трава во рту торчит, а они не жуют. Вот это музыка! Как выговаривает, как вывизгивает. Покажи мне хоть, что за инструмент такой. В жизни не слыхал, чтобы так играло, если бы мне так научиться, что хошь бы отдал…

Я слушал Анатолия с удивлением и никакой неприязни к нему уже не чувствовал. То простодушное, улыбчивое, детское почти, Иванушкино в его лице, что только проглядывало или угадывалось, теперь взяло верх, и если бы стереть с лица сейчас все наносное, нажитое, напитое, то какое это было бы хорошее и светлое лицо!

Тут только я увидел, что из-за пазухи, из-под фуфайки у Анатолия торчит некое подобие рожка, какая-то грубая комбинация деревяшки и жести.

— Так это вы иногда пытаетесь дудеть, когда выгоняют скотину?

— Да это что… да я что… — (Приходится избегать по известным причинам двух третей Анатолиевых слов.) — Рази это инструмент, рази музыка…

— Если так любите музыку, почему же не научились?

— Хотел меня один старик из Пречистой горы научить. У них ведь там — все пастухи. Они, можно сказать, поколениями, от отца к сыну, эту рожечную музыку перенимали. Ну и старик этот умел… Я ему покоя не давал — научи, и все. Он долго отговаривался, но потом я ему — двести рублей. Не пожалел. Да я бы что хошь отдал. Старик взял двести рублей и говорит: «Учиться будешь два года. Через два года — хоть по радио выступать».

— На рожке?

— На рожке. У него настоящие рожки были — один пальмовый, а другой кленовый.

— Ну и что же, почему же не выучились?

— Помер. Помер старик через два месяца, и опять я — немой. Пыжусь, дую, а ничего музыкального не выходит. Я — немой, а душа-то поет. Она ведь не спрашивает, умею я играть или нет. И как же с ней теперь быть? Как с музыкой-то моей мне быть? А? Куда мне ее девать?.. А вчера я послушал… Куда тому старику! Эх, научил бы ты меня, а? Что хошь отдам, последнюю рубаху сниму.