Собственность Таира (СИ) - Кучер Ая

— Да. Да и всё. Воду иногда покупал. Не более того. А, ну как-то инструменты просил… Чинил свой жигуль, что ли.

— Жигуль?! — вырывается у меня, прежде чем я успеваю отфильтровать эмоции.

Я в полном ступоре поворачиваюсь к Таиру. Понимаю, что он тоже слегка удивлён. Но ровно на полсекунды. После чего его лицо каменеет.

А у меня в голове начинает гудеть. Отец, человек, который после смерти оставил мне миллион разной недвижимости — ездил на жигуле? Один? Без охраны?

Что-то не сходится.

Он ведь прятался. Избегал внимания. Пытался не попасться на глаза своим врагам.

Не мог он ездить на обычной машине без охраны. Разве что он хотел что-то спрятать ото всех.

Я кручу глазами по помещению, сердце стучит гулко. Мозг работает на пределе, собирая обрывки логики и паранойи в один дикий пазл.

Он не стал бы доверять людям. Он не стал бы просто класть что-то за кассу. Он оставил это в доступе. Где-то рядом.

Где-то, что не меняется. Что останется на месте. Что-то неприметное.

Бах!

Осознание ударяет о стенки черепа. Я вся покрываюсь ледяной дрожью, словно меня окунули в холодную воду.

Плечи замирают. Губы размыкаются сами по себе.

Я знаю, где отец спрятал подсказку!

Глава 43

Как будто кто-то в голове включил свет, и всё встало на свои места. Пазл щёлкнул. Замок провалился. И на место унылой, вязкой неуверенности приходит восторг.

Горячий, пьянящий, как первый глоток крепкого кофе после бессонной ночи.

Гордость за свой мозг расползается по телу, как электричество. Я знаю, где отец мог спрятать подсказку.

— А у вас есть уборная? — оборачиваюсь к кассиру, делая самое невинное лицо на свете.

— Да, за углом здания, — безразлично кивает он.

— Отлично. Дорогой, ты купи что-то в дорогу, хорошо? А я быстро.

Таир еле заметно кривится. Его губы дёргаются в знакомом «я знаю, что ты что-то задумала, зараза». Но мне плевать.

Предвкушение колотит в груди, как пульс при панической атаке, только это — приятное.

В животе скручивается тёплый клубок адреналина, ноги едва не бегут вперёд.

Я выскакиваю на улицу, оборачиваюсь за угол. И вот она — уборная. Дверь облупилась. Табличка «WC» держится на одном ржавом гвозде.

Конечно, ты папа стал бы прятать что-то под полом — его вскроют при первом ремонте. Не в кассе, не под стойкой — слишком на виду.

А вот в сортире? Гениально. Потому что никто, в здравом уме, не станет что-то искать в подобной дыре.

Что может быть более отпугивающим, чем уборная на сомнительной заправке?

Я залетаю в эту проклятую уборную, задерживая дыхание, как будто от этого спасусь от всех микробов.

Это маленькая кабинка. Очень маленькая. Как гроб с плиткой. И я была права.

Здесь никогда не было ремонта. Кажется убитую кабинку вообще заказали в таком виде. Чтобы подчеркнуть антураж.

Я натягиваю рукава кофты на ладони. Ни к чему тут прикасаться я не собираюсь.

Я осматриваюсь. Медленно. Внутри всё гудит, как трансформатор. Где бы ты спрятал, папа? Как бы ты это сделал?

Я смотрю на бачок.

Если завернуть в пакет? Засунуть за механизм? Хм. Нет. Нет. Слишком очевидно.

Если бы что-то сломалось — сантехник бы полез. Кто-нибудь бы нашёл. Случайно.

Мой взгляд падает на пол. Под ногами — старая плитка. Сколотая, с пятнами.

Нет.

Дважды проворачивать один и тот же трюк — это слишком просто и глупо.

Да и по времени долго… Нет, он бы не стал. Не стал бы копаться, прятать, отковыривать плитку, рисковать.

Отец бы сделал это быстро. Чётко. Без суеты. Чтобы не привлекать внимания. Хочется в это верить. Что он был умным.

Глупый человек не строит криминальную империю, которую потом даже после смерти боятся шептать в голос.

Да и вообще… Есть у меня ощущение, что сообразительностью я в отца пошла.

Мама, кстати, любила этим упрекнуть. Особенно в моменты, когда я умудрялась выкрутиться из самой идиотской ситуации.

Она тогда поджимала губы и кидала фразу с ядом:

— Вся в отца. Такая же скользкая.

Тогда я думала, что мой отец — капитан. Такой правильный, в форме, с галстуком. А по факту…

И выходит — я пошла в Сивого?

Зная его бэкграунд, это не совсем комплимент. Скорее даже — проклятие. Но если уж пошла — пусть это значит, что он был умный.

— Куда бы я спрятала всё? — шепчу я себе под нос, делая ещё один круг глазами.

Унитаз. Бачок. Плитка. Крюк под сумку. Вентиляционная решётка. Старая, пыльная, с засохшей паутиной.

Потолок. Квадратные панели. Белые, чуть пожелтевшие по краям, с пористой поверхностью, будто вспененный пластик.

У меня внутри всё дёргается. Словно короткое замыкание между нервами. Сердце толкается в грудную клетку, будто хочет само вскарабкаться и заглянуть туда первым.

Опускаю локтем крышку унитаза. Становлюсь сверху, балансируя, как на подиуме.

Голова почти упирается в потолок, и я вытягиваюсь, встаю на носочки. Пальцы тянутся к пластине.

Я толкаю её вверх. Жёсткая. Будто привинчена. Не поддаётся. Сердце колотится. Нет, я не сдамся. Я не ради эстетики на унитаз залезла.

Надавливаю на соседнюю. Поскрипывает. Ходит. Чуть-чуть, но ходит. Толкаю сильнее.

Вскрикиваю — острым краем царапает запястье. Замираю, затем резко поддеваю пластину вверх.

Поддалась. Пыль осыпается, я прикрываю рот. Неприятный запах бьёт по рецепторам.

Морщусь. Чёрт, только бы там не тараканы. До кончиков пальцев. Кожа покрывается мурашками. Меня аж скручивает внутри от этой липкой брезгливости, но я продолжаю шарить.

Мои пальцы натыкаются на что-то, и я вскрикиваю, резко отдёргивая руку. Сердце шмякается в пятки. Тело дрожит.

Но потом доходит, что я дотронулась до картона, а не чего-то мерзкого.

Медленно, сдерживая дрожь, я снова тянусь внутр. Стоит только пальцам ухватиться за уголок, как всё внутри съёживается.

Достаю коробку, доставая её к себе. Хочется завизжать от радости — правда. Вот он. След. Улика.

Я обнимаю её, прижимаю к груди, наплевать на пыль.

Коробка легко поддаётся. Щёлк — крышка в сторону. Я чуть не всхлипываю, когда вижу внутри эту бумажную мешанину.

Опять? Что за нездоровая тяга к бумаге?

— На могилку тебе шредер принесу, — бурчу, роясь.

Пальцы судорожно перерывают слой за слоем. Бумажки царапают, пыль лезет в нос, глаза щиплет, но я не останавливаюсь.

Нахожу что-то крошечное, пластиковое вроде. Достаю, понимая, что это карта памяти.

Внутри всё обрывается, чтобы через секунду взорваться. Господи. Я нашла!

Ток будто прошивает кожу. Я поднимаю руку, смотрю на неё, как на святыню. Задыхаюсь от восторга.

Я крепче сжимаю карту памяти, будто она может выпрыгнуть из руки и заорать правду во весь голос.

Внутри крутит. Скручивает. Вьётся тугим узлом где-то между рёбер, как если бы я заглотила змею.

Я крепче сжимаю пальцами карту, а внутри всё скребёт от мысли, что я не хочу отдавать её Таиру.

Пока мы работаем вместе, да. Пока он помогает, да. Пока не отдал меня каким-то ублюдкам — да, я рядом.

Но не союзники мы. Он думает о своём успехе, а не моем. Надо вбить это себе в голову.

Надо выжечь. Выжечь любое влечение. Любой трепет, когда он смотрит. Любое желание спрятаться в его руках, когда страшно.

Потому что он сам — и есть страх.

Пока что я замираю, ощущая, как она царапает кожу через тонкую ткань рукава. Микроскопический предмет. Но ощущение — будто держу гранату.

И в голове гудит. Планы сталкиваются, ломаются, путаются.

Правильно ли будет самой посмотреть? Или безопаснее сразу отдать Таиру? А если он заберёт, и я никогда не узнаю, что там?

Что, если он решит, что «не твоего ума дело» — и всё? Что, если это и есть ключ, и я отдам его в чужие руки?

Что, если я потом себе не прощу?

Чёрт, я не знаю!

Я не знаю, как правильно. Я не знаю, как быть.