Папа для мамонтенка (СИ) - Истомина Аня

– О боже, – выдыхаю шумно и отстраняю Катюлю на вытянутых руках. – Кажется, я провалю эту миссию. Люб?..

Страдальчески смотрю на Любимову.

– Тимур Алексеевич, я еще несколько часов назад была не обремененным человеком, поэтому подгузников у меня в запасе нет. – разводит руками она.

– Поехали в магазин. – киваю на дверь.

– А я-то зачем?

– В качестве моральной поддержки. – давлю рвотный позыв. – Это приказ.

Заношу биологическое оружие под именем Карина в свой кабинет и ставлю на пол. Оно тут же начинает канючить и проситься обратно на руки.

– Катюль, – оглядываюсь на Карину, доставая из шкафа наши куртки, – придется потерпеть.

– Ма-ма! – требует она, дергая меня за штанину. – Ма-мма!

– Сейчас, – рычу.

Хлопнув дверью, заходит Люба. Доматывает на шею объемный шарф и садится на корточки перед нами.

– Кариночка, иди ко мне, – манит Катюлю, но та, обернувшись на нее, лишь еще требовательнее дергает меня за джинсы.

– Катюль, иди к Любе, – прошу, застегивая куртку.

– Карина, – зовет Любимка, но малышка не реагирует. – Катюль! – повышает она голос.

Катюля, наконец, оборачивается на нее и, немного подумав, все же отпускает мои штаны.

– Ты не Катюля, ты – козюля какая-то, – вздыхает Любимова, поднимая ее на руки. – Ой, фууу. Кто какает в штаны? Такая взрослая девочка, на горшок ходить должна.

Подхожу к ним и, стараясь не дышать, надеваю на Карину курточку и шапку.

– Пошли, – выдыхаю, не делая попыток забрать у Любы ребенка, и открываю ей дверь кабинета.

В ближайшем детском магазине Катюля, которая уже изнервничалась и искрутилась на руках, забывает про дискомфорт в штанах и, открыв рот, смотрит на полки со всякой всячиной.

Спустившись с рук Любимки, она бежит к витрине с мягкими игрушками и начинает их рассматривать с благоговением. Замирает перед какой-то страшной собакой.

– Кот, мне кажется, что надо ей купить этого песика, – вздыхает Люба, хмуро глядя на это зрелище. – Может, у нее и игрушек-то нормальных не было никогда. И одежду бы поменять.

– А что с одеждой не так? – отзываюсь тихо, глядя на малышку.

– Ну, она мальчишеская. А Катюля, тьфу, блин, Карина – девочка все-таки. Она должна носить розовенькое.

Усмехаюсь. “Катюля” Карине реально идет больше.

– Давай договоримся, – перевожу взгляд на Любу, – я покупаю все, на что ты ткнешь пальцем, но Карина будет Катериной. Катюлей. А то мы ей не биполярочку, а триполярочку так организуем.

– Заметано, – тянет мне руку Любимова.

Крепко пожимаю ее ладонь и морально готовлюсь потратить зарплату за месяц. Люба тут же ныряет в отдел с одеждой.

– Ма-ма, – оборачивается Катя на меня и показывает пальцем на собаку с придурковатой мордой.

– Бери, – вдохнув, киваю.

Малышка смотрит на меня, хлопая своими черными ресницами.

– Да бери ты своего крокодила, – присаживаюсь рядом с ней на корточки, достаю собаку и даю ей в руки. – Бери. Это твое. Собака.

– Ма-ма, – шепчет Катюля, глядя на меня с восторгом и сжимая собаку в удушающем.

– Пойдем, мамонтенок, памперсы тебе поищем, а то нас выгонят из магазина за вонь.

Беру Катю за руку и, склонившись в три погибели, веду ее в сторону стеллажей с предметами гигиены. Подзываю девушку-консультантку.

– Мне нужно подгузники для этой девочки, – киваю на Катюлю.

– Наверное, уже трусики? – уточняет она.

– Трусики она постоянно писает, – вздыхаю.

– Да нет, подгузники в форме трусиков, – улыбается девушка. – Какую фирму предпочитаете?

– А, – растеряно пожимаю плечами. – Я не знаю.

– Сейчас посмотрим, – присаживается она возле Кати.

– Ой, не надо, она… обкакалась. – останавливаю ее шепотом.

– Ну, это же ребенок, – мило улыбается девушка и, воркуя с мамонтенком, которая все еще крепко прижимает к себе собаку, заглядывает ей в штаны. – А, это японские. Сейчас достану. Салфетки надо?

– Давайте, – вздыхаю. – И респиратор, желательно.

Девушка заливисто смеется, бросая на меня заинтересованный взгляд, но тут же смущенно опускает глаза, потому что сзади ко мне подлетает Любимова.

– Кот! У них скидки! Я там такую куртку и кроссовки нашла – улет! Пошли скорее мерить!

Кошусь на светящуюся от восторга Любимку, затем на тележку с вещами и вздыхаю. Кажется, “Катерина” обойдется мне не в одну, а в две зарплаты.

– Может, вам сначала поменять подгузник? – кивает консультантка на дверь в углу. – У нас есть комната мамы и малыша.

10. Почти родные

Хорошо, что в комнате матери и ребёнка есть туалет, потому что я сейчас стою, склонившись над раковиной, и кажется, меня вот-вот вырвет.

– Люб, пожалуйста, давай ты… – прошу Любимку хрипло.

– Кот, ты серьёзно? – усмехается она из-за двери. – Ты в притоны с бомжами и алкашами как к себе домой ходишь, трупы рассматриваешь, а тут детские какашки вытереть не можешь?

– Это другое, – сдавленно отвечаю, потому что горло перехватывает новым спазмом. – Люб, пожалуйста.

С момента, как мы забрали Катюлю от генерала, кажется, прошло всего немного времени, но у меня ощущение, что в её памперс насрал целый детский сад. И, кажется, действительно, ничего особенного, ведь это ребёнок, но у меня, видимо, нервная система ещё не созрела для полноценного отцовства.

– Сейчас, маленькая, сейчас мы помоем попу и пойдём с тобой мерить красивые вещи, которые тебе купит дядя Кот, – воркует Люба, несмотря на возмущение Катюли.

– Ма-ма, – кряхтит малышка.

– Мама твоя блюёт в туалете, – усмехается Люба. – Кот, выходи, нам нужна раковина.

Глубоко вдыхаю и выхожу из туалета, стараясь не смотреть в сторону девчонок и не дышать.

– Выкинешь памперс? – доносится голос Любы вслед за журчанием воды.

Скашиваю взгляд на столик, на котором лежит то самое биологическое оружие. К счастью, оно завёрнуто в аккуратненький кулёк. Очень сильно стараюсь абстрагироваться и, подцепив его двумя пальцами, быстро выкидываю в мусорное ведро, а затем выскакиваю обратно в зал магазина.

Ну, похоже, чаша весов ещё сильнее перевешивает на сторону Любимки. Если уж я, действительно привыкший и к трупам, и к опустившимся наркоманам, не смог сделать элементарного, то что уж говорить об Алине? С одной стороны, я понимаю, что у женщин практически с рождения развит материнский инстинкт и для них вонючий подгузник — мелочь, но Алина это другое.

– Ма-ма, – слышится за моей спиной, и я оборачиваюсь.

– Катюль, вообще, это чёрная неблагодарность с твоей стороны, – вздыхает Любимова, протягивая мне Катю. – Сраную жопу мою я, а мама всё равно вот этот бородатый дядька.

Со вздохом беру мамонтёнка на руки и серьёзно смотрю на Любу.

– Люб, ты это… – усмехаюсь хмуро. – Не сдавайся, пожалуйста, раньше времени, а?

Она с усмешкой подмигивает мне и кивает на тележку с вещами.

– Идём к примерочным.

Катя прижимается ко мне, кладёт голову на плечо и что-то тихо кряхтит, дрынькая маленькими пальчиками по своим губам, будто играет на музыкальном инструменте.

– Люб, – шёпотом зову Любимку, и когда она останавливается, едва заметно киваю на Катюлю.

Любимова аккуратно заглядывает мне через плечо и весело морщится, закусывая губу.

– Она засыпает, – шепчет, глядя на меня с восторгом своими синими глазищами.

– Э, не-не-не, – тут же поднимаю осоловелую Катюлю с плеча. – У нас ещё шоппинг, поспишь на работе. Мы хотя бы дела разгребём.

– Это кто у нас тут такой хорошенький? – выводит Люба Катю, которая с недовольным стоном пытается сорвать с себя шапку, но Любимова не позволяет ей этого сделать.

Скрестив руки на груди, смотрю на Катюлю в чёрных штанишках, чёрной шапке, розовой курточке с единорогами и розовых мигающих кроссовках. Ну, в принципе, выглядит ребёнок мило и модно, совсем иначе чем в поношенной мальчишеской одежде.

– Это мы оденем сразу, – серьёзно смотрит на меня Любимка. – А несколько футболок и штанишек с кофточками возьмём просто без примерки, я сравнила размеры, они одинаковые.