Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

Земля встала на дыбы.

Колено лопнуло изнутри огнём, глиной и рваным железом. Их же неразорвавшаяся бомба сделала наконец то, для чего её отлили. Ход схлопнулся и выплюнул в устье клубящийся вал пыли и кровавой трухи. Передних просто не стало — ни крика, ни тела, ничего.

Тех, кто шёл сзади, расшвыряло о глиняные стены. Оглушённых, слепых. Я поднялся из отнорка во весь рост.

— Бей, — выдохнул я.

Мы ударили в упор, по копошащимся, по тем, кто ещё дёргался в дыму.

Карабин Кьема жёстко толкнул меня в плечо. Раз. Раз. И ещё раз.

Чей-то крик захлебнулся осыпающейся глиной. Один пополз назад, к свету, скуля. Я снял его одним выстрелом в спину.

Сверху, по западным воронкам, глухо ухнула труба Бая. Один удар — и снова тишина. Он канул вниз, в лаз, как я велел.

Едкий дым выедал глаза, и я отёр их мокрым рукавом. Глиняная пыль скрипела на зубах и на старом рваном шраме через щёку.

Дело пошло. В устье оседала пыль. На полу темнели первые мокрые пятна.

Связь. Май. Из темноты.

— Восток держим. Юг полез.

— Сколько.

— Много. Лезут везде.

Везде. Значит, всей операцией. В мою нору.

— Второй ярус, — сказал я. — Туда.

Побежал. Согнувшись. По колену. В жар.

Юг гудел. Там был водяной затвор.

Я успел. Залёг у мешка-тупика. В воде по грудь.

Темно. Хоть глаз коли.

Плеск. Кто-то вынырнул из затвора. Хрипя.

Фонарь — под водой. Погас. Слепой.

Я ждал в трёх шагах. Не дышал.

Он встал. Зашарил. Нащупал стену.

Я взял его из черноты. Снизу. Ножом под ребро.

Он ахнул. Захлебнулся. Осел в воду.

Второй выныривал. Я слышал плеск.

Шагнул на звук. Рука нашла лицо.

Запрокинул. Резанул. Горячее по кисти.

Третий. Свет рвётся из-под воды. Близко.

Выстрел. В упор. Вспышка ослепила.

Промах его. Не мой. Я бил ножом.

Тесно. Скользко. Кровь и вода.

Кто-то вцепился мне в горло. Скользкие пальцы.

Лбом. В переносицу. Хрустнуло.

Ножом. Ещё. Ещё. Обмяк.

Тихо. Только вода плещет. Только я хриплю.

Я стоял по грудь в красной воде. Один. Живой.

Они шли и шли, и к полудню вся их громада, весь полк со своими танками наверху и со своими ныряльщиками внизу, втянулась в зону по самые тылы, — и обратной дороги у этой махины уже не было.

Я выбрался во второй ярус, мокрый, в чужой крови до локтей, опустился на корточки спиной к глиняной стене, чтобы перевести дух и сосчитать. Считалось холодно и ясно, тем во мне, что и над трупами ведёт счёт само собой, без спроса. Восточное колено своё дело сделало и закрылось, завалив их же бомбой. Южный затвор стал могилой для троих, чьи тела сейчас тихо качала вода у моих ног. По всем коленам, со всех сторон, мои сидели в земле и били поднявшихся из неё гостей коротко, по одному, и канали глубже, и поднимались в другом месте — ровно так, как я заставлял их повторять впотьмах после той рощи, что стоила мне Зунга.

Пришёл Бай — длинный, чёрный от копоти, и сел рядом, баюкая на коленях горячую ещё, опустелую трубу. Провёл большим пальцем по раструбу, проверяя, не повело ли железо.

— Наверху их как муравьёв, командир, — сказал он осипшим от дыма голосом. — Прут и прут. Я двоих положил у воронки — за эту дудку мне теперь и на том свете нальют.

— Не считай тех, что наверху, — отозвался я. — Считай тех, что полезли вниз. Эти — наши.

Подошла Май, бесшумная, и присела к глине напротив меня, подобрав под себя ноги. Платок сполз, и на скуле её открылась ссадина, свежая, и капля крови, засохшая в углу губ, — будто не своя. Она вообще не тратила движений впустую.

— С трёх колен доносят одно. — Узел на шнурке донесений не лёг, и она, не глядя, распустила его и связала заново. — Лезут глубже. Осенью такие пятились, эти не пятятся. Идут до конца. Их погнали внутрь и не дают повернуть.

— Их и не повернуть, — сказал я. На миг мы оба смолкли — она не тронула ссадину, не поправила сползший платок, и я не велел ей этого делать. Двое в крови, под глиной, над которой ревела их война. — Командир, что их послал, теперь не может ни взять зону за день, ни выйти, не потеряв лица. Он завязил здесь полк и будет толкать его в темноту, под ножи моих.

Так, в ярусы, с кольцом и ныряльщиками наготове, воевал по ту сторону один человек. Латунная зажигалка с витиеватой гравировкой лежала у меня на груди, и соседом ей в той скорбной горсти была прядь Зунга. Я тронул её сквозь мокрую блузу, нащупал гравировку пальцем и опустил обратно за пазуху.

Летом я сидел в одном лазе с карабином и видел перед собой один лаз. Сейчас в голове у меня стояло сразу всё — восточное колено, южный затвор, западные воронки, каждая труба и каждый фугас, все нити, что тянула ко мне из темноты Май. Я держал это разом, не глядя, и вёл туда, куда не достаёт глаз.

Сверху, сквозь всю толщу свода, докатился новый накат — глухой, долгий, перекатывающийся. Они жгли. Они утюжили зону, по которой шли их же люди. С глиняного свода сыпалась труха, трещины ползли по старому креплению, и где-то в дальнем колене глухо ухнуло, осыпаясь. Не всех своих я выведу из этого капкана. К концу недели иные из этих колен станут кому-то могилой не хуже южного затвора.

Подошёл, придерживаясь за крепь, дядя Шау. Постоял, пожевал бетель, сплюнул красным под ноги. Послушал землю тем нутряным слухом, что даётся одним лишь старикам, рывшим её ещё против француза. Посмотрел на меня, на Бая, на Май, на мокрый карабин у меня в руках.

— Дверь закрылась, мальчик. — Он сказал это вполголоса, без торжества, как называют то, чего не миновать, и положил мне на плечо беспалую ладонь. — Они внутри. Теперь это надолго. Кто кого пересидит в земле.

— Теперь до конца, дядя, — сказал я и встал, отжимая мокрый рукав. — Назад им хода нет. И нам нет. Поднимай людей.

Он молча побрёл по колену будить тех, кто прикорнул между накатами. Я перехватил карабин поудобнее и пошёл в темноту, где меня уже ждали с нижнего яруса.

Глава 35

«Механизм»

Я последний раз прошёл по верхнему ярусу — не как командир, что проверяет людей, а как мастер, что проверяет машину перед пуском, — и всё было готово: всё стояло на местах, всё ждало своего хода, и каждый ход я знал наперёд, потому что не помнил эту войну, а собрал её здесь сам, своими руками, из глины, из бамбука и из их неразорвавшихся щедрот.

Механизм — вот как я это называл про себя, по-русски, тем словом, что не выходило наружу. Не засада. Засада бьёт раз и канает. Это было другое: ловушка, рассчитанная на то, чтобы срабатывать ярус за ярусом, как срабатывает капкан с несколькими пружинами, где зверь, вырвавшись из первой, попадает лапой во вторую, а дёрнувшись от второй — захлопывает третью на себе сам. Я строил её три недели — с того дня, как у края зоны выросла их новая база и каток пошёл по-настоящему, всей дивизией, и в зону полезли методично, квадрат за квадратом, со своими крысами, что лезли в наши норы на брюхе, толкая перед собой луч и ствол, и умирали там, в темноте, не понимая, кого они ищут. Я ждал, что они придут сюда. Я сделал так, чтобы им хотелось прийти именно сюда: оставил след, дал им взять пустого связного с картой, на которой кружком был обведён этот хутор, — и они поверили карте, потому что люди верят бумаге больше, чем грязи под сапогом, а земля была моя.

Когда-то меня учили рыть и взрывать по нормам и по таблицам. Тут не было таблиц. Тут была глина, что держала свод, и вода, что стояла в нижнем колене и могла затопить ход, если рассчитать неверно, и термитники, в которые я вывел вентшахты так, чтобы их дым прятался в дым горящих полей, и обочины двух меж, в которые я три ночи насаживал рубленый прут — комлем в глину, остриём под наклоном, на высоту бедра идущего, — потому что человек инстинктивно падает в укрытие, а укрытие я и делал убийцей. Дома за такую мину меня отдали бы под трибунал. Здесь её начинку я выпотрошил из их же бомбы, что воткнулась в поле и не разорвалась, и обезвредил её голыми руками при свете коптилки, и это было лучшее взрывчатое вещество, какое у нас имелось, — их собственное, обращённое назад. Каждая пружина была рассчитана не на то, чтобы убить как можно больше. Она была рассчитана на то, чтобы гнать уцелевших туда, где ждёт следующая. Убивает не заряд. Убивает то, что человек, спасаясь от заряда, бежит по единственной открытой тропе — а тропу открываю я.