Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

И вот они шли. Рота, может, больше — я взял их слухом задолго до глаз: лязг снаряжения, английский говор вполголоса, кашель в цепи. Вертушки они на этот раз не сажали в поле — пуганые, после прошлых площадок, утыканных фугасами из их же бомб; они шли пешим порядком, цепями, осторожно, грамотно, прочёсывая кустарник, и впереди, как всегда, пускали тех, кого не жалко, — сапёров с щупами, собаку, двух нгюй-проводников. Над цепью висел горячий, белёсый воздух сухого сезона, и пыль от их сапог стояла столбами, и в этой пыли двигалась сила, которой по числу и по огню я не мог противопоставить ничего, кроме одного: я знал, куда они придут, до последнего шага, а они не знали, что поле под ними уже сосчитано и поделено на сектора, и в каждом секторе их ждёт своя пружина.

Бай лежал рядом, у трубы, и не шутил. Перед таким он не шутил никогда — копил на потом. Май была на левом колене, у выхода к протоке, холодная, как затвор на морозе. Шау держал нижний ярус, со стариковским своим спокойствием, что гасит панику одним словом. Я переставил мальчишку-второго номера за термитник, где держит свод, и ничего ему не сказал. Всё было разведено, всё ждало. Я лежал, вжавшись в горячую глину, чувствовал её щекой и считал последние метры до того, как первая цепь войдёт в первый сектор, и в голове было пусто и ясно, той пустотой, в которой работает только ремесло.

Они вошли.

Я дал им войти весь. До отставшего.

Передняя цепь дошла до межи. Сапёр повёл щупом. Поздно.

Я свёл провода.

Дамба встала дыбом. Не в одном месте — полосой. Глину выбросило стеной, в самую гущу. Сапёра не стало. Собаки не стало. Первой цепи не стало — её срезало низом, по ногам, веером готовых стрелок из рубленого прута, что я насадил в обе обочины.

Крик пошёл сразу. Густой.

— Бай! — Одно слово.

Труба ударила. Заряд ушёл в скучившихся у воронки — туда, где они сбились, ища укрытия там, где укрытия не было. Рвануло. Полетело чёрное, рваное. Оторванную руку бросило по дуге, через всю межу, шлёпнуло в воду протоки.

Они залегли. Открыли огонь — бешеный, во все стороны.

Не туда. Везде не туда.

Их огонь упирался в пустоту. Палить было некуда: мы были не перед ними. Мы были под ними.

Мои поднялись из лазов. Снизу, со спины, вплотную. Били по одному, коротко, как заучено до сна, и канали. Поднимались в десяти шагах. Били снова.

Двое в панике развернули стволы на свист за спиной. Срезали своих же. Я не мешал.

Очередь хлестнула по термитнику. Мимо. Мой второй номер бил уже из другого лаза — выстрелил и сменил нору, всё по затверженному.

Пулемётчик у них залёг за бугром. Развернул ленту. Стал бить длинными, прижал левое колено.

— Бай. Бугор.

Труба развернулась. Ушла. Бугор вспух дымом и глиной. Пулемёт смолк.

Я работал из карабина Кьема. Спокойно. Выбирал тех, кто уже распоряжался — кто на ногах раньше прочих сгонял залёгших обратно в строй, в один сжатый кулак. Сними командира — рассыплется тело. Снял одного. Их офицер хватался за горло. Снял второго, того, кто тянулся к рации.

Сектор первый — чисто. Я свистнул. Мои канули.

Вторая пружина.

Уцелевшие из второй цепи рванули назад, из огня — в кустарник, в единственный коридор, что я им оставил открытым. Грамотно рванули. В мёртвую зону, как их учили.

В мою мёртвую зону.

Там стояли punji и две растяжки. Там их встретил Шау снизу, из стрелкового лаза, в упор.

Первый напоролся грудью на кол. Повис. Захрипел.

Второй рванул растяжку ногой. Граната ушла вверх и вниз разом. Его сложило пополам.

Третий встал. Поднял руки. Шау срезал и его — тут пленных не берут, тут берут зону.

Коридор заглох.

Я перекатился к воронке. Глянул через гребень. Считал.

Передовой роты не было. Половины второй цепи не было. Те, кто уцелел, вжались лицом в сухую корку поля и не понимали ничего: где фронт, где тыл, откуда бьют. Им казалось, что бьёт сама земля.

Земля и била.

А потом война ушла под землю — туда, где у них не было ни числа, ни неба, ни огневой мощи, где их рота, такая страшная наверху, рассыпалась на одиночек, ползущих в духоте с фонарём, и где их встречала тьма, в которой я был дома.

Они полезли в норы. Конечно, полезли — у них теперь для этого были люди.

Крыса спустилась в восточный лаз. Я знал каким. Я этот лаз ей и оставил.

Темнота. Глина. Запах.

Я ждал в боковом кармане. Не дышал.

Луч фонаря качнулся впереди — снизу, по дну хода. Он полз. Пистолет вперёд. Дюйм за дюймом.

Хороший. Опытный. Тихий.

Он прошёл первый водяной затвор. Нащупал ложный отвилок. Не сунулся — обошёл. Умный.

Он не знал одного: куда ни сунься, ход ведёт туда, где жду я.

Луч скользнул по своду надо мной. Прошёл. Я выдохнул в глину.

Он полз на меня спиной.

Я взял его сзади. Левой — за лицо, чтоб не крикнул. Правой — ножом, под край каски, в основание черепа, раз. Тело дёрнулось и обмякло.

Фонарь упал. Покатился. Лёг лучом в стену.

Я лежал на остывающем теле в полной тьме, в горячей глиняной кишке хода, и слушал. Наверху ещё били. Внизу было тихо.

Я забрал его пистолет. Большой, плоский, с маленьким фонарём на стволе — игрушка их новой охоты. Забрал жетон с груди. Ещё одна бирка в мой счёт мертвецам.

Потом пополз дальше — туда, где во второй лаз спускалась вторая крыса.

Этот был хуже. Шёл не один — за ним второй, тянул провод. Связь до устья.

Перережь провод — он ослепнет. Оставь — наверху узнают, где мы.

Я ждал у поворота. У водяного затвора, за которым ход уходит под воду на локоть и выныривает.

Первый сунулся в воду. Пошёл. Захлебнулся бы, не зная, — он знал. Вынырнул. Зашарил фонарём.

Луч мазнул по мне.

Поздно для него. Я уже был в воде.

Взял его под водой, за ноги, дёрнул вниз. Он забил руками. Глина мутью. Пузыри.

Держал, пока не перестал.

Второй за затвором звал шёпотом. Полез следом, на голос воды. Я встретил его из воды, ножом, снизу вверх, в горло. Тёплое плеснуло в мутную воду.

Провод я перерезал. Пусть глохнут.

К полудню всё было кончено, и зона осталась за нами. Я стоял в воронке от их же бомбы, по щиколотку в осыпавшейся глине, и смотрел на поле. Мёртвых было много.

Рота вошла и не вышла как рота. Это они впишут себе чёрной строкой, и в их сводках встанет день, какого тут не стояло. Механизм отработал ярус за ярусом, до последней пружины, как я его собрал.

Они не дрогнули. Раненых вынесли — собранно, под прикрытием, не бросив ни одного. Пришли вертушки — не сажать десант, а забрать своих и положить на отход стену огня; поле вокруг хутора вскипело от их пушек, и нам пришлось уходить глубже и быстрее, чем хотелось, бросив верхний ярус догорать.

За их мёртвыми стояла страна, что пришлёт ещё, и завод, что отольёт ещё, и небо, которое всегда оставалось их небом. У меня была земля и горсть людей.

Двое моих лежали в нижнем колене, тихо, — обвал, встряхнутый их же пушками. Я вынес обоих и положил рядом. Молодые. Один — тот, что бил из лазов чисто, без промаха, до самого конца. Я считал их мёртвых через гребень, легко, как считают мешки, и сбился только тут, на этих двух: число не шло дальше. Их не было в их колонке. Они были в моей, и моя не восполнялась ничем.

Подошёл Шау. Сплюнул бетельную красноту в воронку, обтёр губы беспалой ладонью. Посмотрел на дым наверху, на пистолет крысы у меня за поясом.

— Хорошая машина, мальчик, — сказал он тихо. — Я такой не видал ни при французах, ни после. — Помолчал. — Только машину видали и они теперь. В другой раз придут считать землю, как ты её считал.

Я тронул трофейный пистолет за поясом, вдавил его глубже под ремень. Машину свою я мог собрать один раз. Второй раз её уже ждали.

Пришла Май. Молча встала рядом. В руке — связка донесений, и по тому, как туго она стянула шнурок, я понял прежде слов: с верхов идёт большое. Не рота. Не батальон.