Патриот. Смута. Том 12 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич

Я несся мимо ляхов, заворачивал налево, уводил коня. Люди по правую руку от нас, получив залп из огнестрела на хорошей дистанции для пробивания кольчуги, валились из седел. Лошади вставали на дыбы, хрипели, храпели, рвались по сторонам. Их сводила с ума боль и одурманивал страх.

Только бы уйти из этого продолжающегося безумия.

Заученным маневром легкие рейтары и я в их массе, стали поворачивать. Мы подставляли сейчас фланг под удар шляхетской средней кавалерии. Но били из аркебуз, подходившие за первыми рядами, проносились мимо их строя в каких-то тридцати, сорока шагах, орали, пугали, стреляли. Еще и еще. Грохот не прекращался.

Сотни разряжали свои аркебузы.

Лях же, теряли бойцов.

Кто-то пытался отвечать. Слышались хлопки, призывы к удару. Яростные вопли. Все же не был лях легким противником. Считанные мгновения, и он ударит по нам. Но ему нужно бить конно, строем, в рукопашную, а у нас есть, чем на это ответить. Ведь они уже потеряли достаточно много, сейчас потеряют еще. И… Когда-то же должны дрогнуть.

А за спиной казацких хоругвей, подвергнутых сейчас избиению, из дымки рассеченной пламенем взрывов и горящего под ногами коней масла, стали выходить самые опасные для нас гусары. До ушей моих, хоть и скрытых ерехонкой, оглушенных выстрелами, доносились звуки их призывных рожков. Выкрики команд. Но не было призывного клича к бою. Все же врага они еще не видели. Время у Тренко есть.

Сейчас все и случится. Победа или смерть.

Я мчался на своем скакуне в более-менее ровных порядках сотни Якова. Уходил после огненного боя, вертел головой. Оружие в кобурах, перезаряжу потом, на скаку это не очень толковое занятие, если не нужно под страхом смерти.

Пытался понять, что там происходит, у редутов. Пора или нет. Началось ли? Сердце колотилось как бешеное. Чувство предвкушения давило.

— Пошли. — Радостно выкрикнул Абдулла. — Наши пошли!

Из его уст слово «наши» звучало особенно удивительно. Но, за время его службы все больше понимал, что войско мое ему стало по настоящему родным. Готов этот человек рисковать всем, что есть не только за меня, за человека, которому он многим обязан и слово давал, но и ради прочих собратьев.

Сам махнул рукой, показывал направление. Скоро все сам увижу.

Вместе с десятком Афанасия Крюкова и телохранителями, мы малым отрядом заворачивали сильнее, отрывались от прочих рейтар. Они двигались волной к лагерю, перестраивались для нового удара, нового захода на шляхтичей. Ну а моя команда в полтора десятка человек должна уйти на холм. Наблюдать, смотреть что и как пошло в бою. Раздавать приказы через вестовых.

Мы заходили в тыл пошедшей в бой бронной конницы.

Ряды ее рысью неслись на пока не понявших откуда грозит опасность, гусар.

Бояре и дети боярские, лучше всего снаряженные. Те, кто остался цел после Серпухова и пришел к нам служить в Москве. Несколько нижегородских конных сотен, самых отборных и снаряженных. Северцы Трубецкого и конечно, самый основной, опытный мой южный кулак, пришедший из-под Воронежа и с Поля. Гарнизоны пограничных городов. Самые тренированные, вымуштрованные на марше, подготовленные и верные люди. Да, не были они знатными, родословные их казались короткими и меряться с какими-то московскими родами им в этом плане невозможно. Но. Оттого и дрались они злее, стояли крепче и надежды на них у меня было больше.

Почему?

Да потому, что знали они за что сражаются. За новую, обновленную, вышедшую из Смуты, словно феникс из пепла, Русь. И там, коли все сложится, их место будет ощутимо выше, чем было до того, как пошли они за мной.

За себя, за Отчизну бились они.

А еще верили мне почти безоговорочно. Не просто по глупости своей, а потому что видели, знали, прошли сами со мной долгий путь. Понимали, я сделаю все, чтобы укрепить царство, страну, отечество. Себя на щадя уже не раз. И вот здесь, сейчас на поле, тоже в соседнем отряде, шел в бой. В первых рядах.

Поэтому и шли они.

Готовы были на свершения и жертвы. Видели в этом служение великой цели и мне, как человеку, олицетворявшему ее.

Достаточно ровными рядами, с пиками наперевес, заходили они сейчас ровно во фланг и чуть даже в тыл к прорвавшимся сквозь дымку гусарам второй волны. Так же началось движение на редутах. От наемников и от пикинеров Серафима примерно по трети, объединившись с отступившими рязанцами, пехота начала давить.

Жолкевский будет удивлен.

Против фронта крайних редутов, вроде бы, удара нет. Третья линия войска гетмана не построилась. Значит, все по плану.

Я на несколько мгновений, притормозив скакуна, смотрел на свои бронные сотни. В свете солнца кольчуги горели огнем и острия пик отбрасывали блики. В душе закипало настоящее воодушевление при виде такой мощи. Тренко вел своих бойцов вперед без сигнальных рогов, без призывов.

Кони шли рысью.

Сердце замирало от увиденного. Дробный стук копыт — все, что возвещало врага о подходе сбоку к их линиям моих бронных всадников.

Казалось бы, музыка должна воодушевлять, но на совете я пояснил, почему бить надо тихо. Обзор в шлеме ограничен. Только вперед и чуть по бокам. Идут ляхи плотным строем, по сторонам особо головами — то не вертят. Видят перед собой. Туда и бьют. И этим страшные. Если загудим мы, то выдадим себя, покажем, что идем бить их. Начнут они тут же свое перестроение, и тогда попадет наш удар не во фланг, а прямиком на их пики. Может быть не успеют они разогнаться, может у нас будет преимущество. Но бить даже на идущую шагом и слегка сломавшую строй гусарию, очень опасно.

А вот ударить тихо, так, чтобы выходя из дыма, полуоглушенные от взрывов, тяжело дышавшие люди и кони сразу же получили от нас на орехи, вот мой план.

И он удавался.

Расстояние сокращалось. Я, стиснув зубы, пристально смотрел на происходящее.

В последний момент гусары левого фланга поняли, что на них летит бронная конница, начали перестраиваться, но… Шансов успеть у них не было совсем. Да и фланг не мог стать фронтом настолько быстро. Не получилось у ляхов развернуться, и крайние хоругви получили по-настоящему разительный, ошеломляющий удар.

В нем была вся злость, вся месть за годы, когда русскую конницу гусария гоняла по полям сражения и втаптывала в грязь. Сбивала с позиций и била, как только хотела.

— Ура! — Разнеслось в последний момент перед ударом над полем.

После чего последовала сшибка.

В этот же момент масса сгрудившейся за спинами наемников, за их редутом казацкой и рязанской, конницы с луками тоже пошли в атаку. Да, они были ощутимо слабее, уступали в снаряжении и броне, но стрелы их разили не столько людей, сколько коней. Я приказал не жалать животину. Иного выбора не имелось. Все же гусар без своего скакуна не такая уж и страшная боевая единица. Медленный, пеший, хоть и хорошо защищенный. Вероятно, он сможет выйти из-под удара, выжить, выбраться, но…

Если их окружить, вряд ли что-то хорошее у них удастся. И тогда победа будет за нами.

Строй моих всадников налетел сбоку на пытающихся перестроиться ляхов, давил их. И тут взревели рога. Крайнюю ко мне хоругвь просто снесли массой. Удар, считай, пришелся фронтом по флангу, продавил его. Русские всадники, хоть и сбавив темп, неслись дальше, вгрызались в шляхетские ряды, ломали их. И самое важное, не давали возможности перестроиться.

Я понимал — это ненадолго.

Шляхта будет отбиваться и часть хоругвь изготовится к бою.

В лучшем для нас случае, к середине построения они все же развернутся. И тогда начнется кровавый бой. Да. Гусар давят со всех сторон, но это очень опасные, элитные, опытные бойцы и победа над ними будет нелегкой.

Но ощутимого разгона они выдать не смогут. Это даст нам приличное преимущество.

Тем временем казацкие шляхетские хоругви более-менее оправились от удара моих рейтар, начинали преследование. Все же огненный бой с ними вышел не такой страшный, как таранный, копейный удар по крылатой гусарии в ее слабый фланг.