Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

Пусть. Я растёр озябшие чужие ноги в резиновых сандалиях, дождался, когда луч уйдёт в дальний край к реке, и на восьмом ударе сердца пополз обратно к лазу — в темноту, которая пока ещё была наша. Перед самым устьем задержался, набрал в горсть мокрой глины и замазал свежий след колена на берегу: завтра здесь пойдёт их собака.

Глава 27

«Жизнь под базой»

К февралю мы жили под их базой так, как живёт мышь под полом, по которому ходит сапог: слыша каждый шаг сверху и зная, что половицу однажды поднимут.

Они пришли с сухим сезоном, всей тушей, — про это я твердил своим ещё осенью, — пришли с танками, с бульдозерами, с этим их чудовищным умением мгновенно вспороть глину и встать на ней лагерем. Над тоннелями, над тем самым лоскутом, что наша ячейка держала с лета, теперь поднимался периметр: бульдозеры срезали кустарник и рощи в голую рыжую плешь, ровняли, обнажали, выжигали всякую тень, в которой мог укрыться человек, и по этой обнажённой плеши, по бывшим нашим полям и межам, вставали ряды колючки, мешки с песком, вышки. Грунт, который мы пятнадцать лет берегли, в который зарывались, как в мать, теперь утюжили американские гусеницы, и от каждого их прохода с глиняного свода над нами сыпалась труха, и трещины ползли по креплению там, где раньше держало намертво.

Под этим железным небом мы и жили. Двадцать с лишним человек на три тесных колена и две камеры, в духоте, в которой плошка гасла за ночь, выев весь воздух. Воду цедили по глотку: ближние колодцы оказались внутри их проволоки, и за каждой флягой связные ползли теперь полночи. Рис кончался. Его делили горстями, холодный, склизкий, и горсть эта раз от разу мельчала, и я, считавший когда-то секторы и дистанции, теперь считал зёрна, потому что зерно стало стоить дороже патрона. Малярия валила людей рядами: озноб тряс человека так, что зубы выбивали дробь по глине, а через час его жёг сухой жар, и хины не хватало, и мы поили больных горьким отваром из того, что приносила Май, и хоронили тех, кого отвар не держал, прямо в стенах нижнего яруса, замуровывая в нишах, потому что наверх с покойником было не выйти.

Дядя Шау примостился на корточках у входа в дальнюю камеру, тёмный и сухой, и был так тих, что его и за человека-то было не сразу взять. Двигались только руки. Беспалой левой он перебирал гранаты, проверял, и культяшки двух пальцев, отнятых ещё французами, ловко притирали капсюль.

— При французах нас тоже загоняли в землю, — обронил он, не поднимая глаз. — Сидели по горло в воде, ели корни. Они стоят наверху год, два. Земля стоит всегда. Терпение — оружие бедных, мальчик. У нас другого нет.

— Терпением сыт не будешь, дядя, — отозвался я, и в этом была правда тела: брюхо подвело и у меня. А про себя я прикидывал иное. Год они тут не простоят, если им не давать спать. Лагерь силён стенами наружу. А я сидел внутри его стен, под его плацем, под его сортирами, — и стены, обращённые против большой войны, против меня не значили ничего.

Бай скорчился рядом, длинный, нескладный, поджав колени к подбородку, и крутил пустую самокрутку — табака не было третий день. Щербатый рот его дёрнулся в ухмылке.

— Слыхали, какие они там сортиры себе роют? — Он мотнул головой вверх, в сторону потолка, откуда тянуло соляркой и их пищей. — С досками. Сидит американец на доске, штаны спустил, газету мнёт. А под ним, в трёх метрах, я сижу с трубой и думаю: вот бы тебе, родной, прямо туда — гостинец.

Кто-то в темноте хрипло засмеялся, и смех тут же оборвался кашлем. Я не смеялся, но и не оборвал его: злая эта шутка держала людей крепче приказа.

— Договоришь внизу. — Я придвинул к нему трубу носком сандалии. — Пригодится. Сегодня ночью.

У дальней стены кто-то завозился, задышал часто, со всхлипом. Подросток-связной из новеньких: вжался в угол и трясся не от малярии — свод над ним стонал под гусеницами, и до мальчишки доходило, куда он попал. Ещё немного — заголосил бы, а голос под базой стоит патрона. В бою я унял бы это просто, сунув человеку в руки работу; здесь работы не было, и мой холод мальчишку не брал.

Подобралась Май. Присела рядом, тронула его за плечо, присев так, чтобы заслонить от мальчишки стонущий свод, и тихо, как унимают зашедшегося в ночь ребёнка, заговорила про свою Анхо: как пускали по реке на праздник бумажные фонарики, как пахло жареным бататом с угла, где торговала мать. Не утешала — рассказывала. И мальчишку отпустило. Гасить страх одним голосом, одними людьми — этому я не выучился.

В дальнем углу, у плошки, сидел товарищ Там — очки на тонкой переносице ловили рыжий огонёк, на колене лежала раскрытая книжечка. Он писал. Он всегда писал, наш политрук: и про то, как ячейка держит линию под пятой захватчика, и про меня — про деревенского, который после контузии вдруг распоряжается с выучкой не по званию и не по роду, и которого он всё никак не мог разложить по своим тетрадным графам. Очки повернулись ко мне.

— Удар по периметру не согласован с округом, товарищ Тхай, — проговорил он ровно, книжно. — Линия партии велит беречь силы для большой войны, а не дразнить тигра у его логова. Если ты потеряешь людей в своей затее, отвечать перед округом буду я.

— Беречь силы, сидя под их сапогом, — это ждать, пока сапог опустится, товарищ Там. — Я не повысил голоса; со старшими по линии я давно научился возражать коротко и не спорить. — Они роют. Завтра пустят в норы газ и воду, как пускали в прошлую облаву. Кто не кусает первым, того едят. А округу доложишь, что ячейка нанесла урон врагу в его же логове. Такое в твою тетрадь ляжет ровнее, чем то, как нас выкурили молча.

Очки смотрели на меня долго. Потом опустились к книжечке. Он не дал согласия и не запретил — он, как всегда, оставил это висеть, чтобы записать после, смотря по тому, чем кончится. Я и не ждал иного. Согласие мне было не нужно. Нужны были Бай, его труба и колодец, что выходил наверх как раз там, где беспечная сила выставила боком к нам свой свежий, ещё не обжитый край.

Колодец вывел в воронку за вторым рядом колючки. Ночь. Безлунно.

Я шёл первым. За мной Бай с трубой. Третьим — Кыонг, мальчишка, с мешком.

Наверху всё было голое. Утрамбованное, мёртвое. Пахло соляркой.

Я выждал у края воронки. Считал.

Вышка слева. Прожектор водит вправо, влево. Ровно. Лениво.

Часовой ближе. Шагах в двадцати. Стоит у мешков с песком, спиной.

М-четырнадцать на плече стволом вниз. Огонёк сигареты у лица. Курит, дурак.

Прожектор ушёл влево. Я пошёл.

По-пластунски, на локтях, по рыхлой глине. Тихо. Нож в руке.

Десять шагов. Пять. Он переступил с ноги на ногу. Зевнул.

Я встал у него за спиной из самой земли.

Левой — за лоб, запрокинул. Правой — нож под кадык, поперёк, на себя.

Он не крикнул. Крикнуть нечем, когда перерезано горло.

Хлынуло чёрным, горячим, мне на кисть, на рукав. Он обмяк. Я придержал. Опустил тихо, чтоб не звякнуло железо.

Сигарета упала, зашипела в крови.

Бай уже полз ко мне. За ним — Кыонг.

— Палатки, — выдохнул я. — Ряд. Спят. Бай — крайнюю. В упор.

Он вскинул трубу на плечо. Поймал в прицел ближний горб палатки, шагах в тридцати, где спала беспечная, сытая, уверенная в своих стенах смерть.

Тяга.

Хвостом пламени труба плюнула назад, граната ушла вперёд, и палатка вспухла огнём.

Огонь выхватил всё. Разорванный брезент. Летящие доски. Человека без ноги, выброшенного из огня на колючку.

Внутри заорали. Не по команде — от боли, от ужаса, спросонья.

Я бил по тем, кто выскакивал. СКС, коротко, по два. Один сложился в проёме. Второй ткнулся лицом в песок.

Тот, что повис на колючке, ещё жил. Тянул руки. Где была нога — там хлестало, чернело, дымилось.

Кыонг швырнул из мешка две связки в соседние палатки. Глухо ухнуло. Брезент полетел клочьями.

Вышка проснулась. Прожектор метнулся к нам, поймал.

— Назад! — рявкнул я. — В колодец!