Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

Тухачевский, еще не понимая, куда я клоню, медленно кивнул.

Так вот, вам со всей ответственностью заявляю: это ничто. Такая артподготовка даже не поцарапает эшелонированную оборону. В Первую мировую войну артподготовка длилась иной раз больше недели, а нам надо все закончить в течение одного –двух часов. Поэтому, чтобы взломать укрепленный фронт, вам понадобятся сотня, а то и две сотни орудий на километр!

Тухачевский побагровел, но я, повысив голос, не дал ему перебить себя.

— А теперь о пехоте. Если вы пошлете людей в атаку густыми цепями, как это делали в Гражданскую войну, они все до единого лягут под кинжальным огнем выживших пулеметов! Будущую оборону невозможно прорвать цепью. Пехоте придется наступать мелкими, разреженными штурмовыми группами по десять-пятнадцать человек. Просачиваться, зачищать окопы, подавлять точки гранатами и огнеметами.

Военные возмущенно переглядывались. Некоторые переговаривались в голос, не обарщая внимания на мои слова.

— И именно для такой тактики нужна моя машина! ДОТы должны разрушать тяжелые гаубицы навесным огнем, а не легкие танки прямой наводкой. Мой танк — это не истребитель ДОТов, это мобильная бронированная мясорубка. Она пойдет сразу за штурмовой группой и сплошным морем свинца из автоматического орудия подавит огонь выживших пехотинцев. Прижмет их к земле, зальет огнем вражеские траншеи, пулеметные гнезда, а если надо — отгонит штурмовую авиацию. Ваш «малый танк поддержки пехоты» сгорит в первые пять минут боя от любой противотанковой пушки, успев сделать лишь несколько выстрелов. Моя тяжелобронированная зенитная установка — подавит врага, обеспечит продвижение и спасет жизни пехотинцев.

В зале царил уже неприкрытый гвалт. Высшие командиры были шокированы неслыханной наглостью штатского инженера, который только что смешал с грязью всю передовую тактику Красной Армии.

— Это возмутительно! — вскочил с места Якир. — Климент Ефремович, я требую отвергнуть этот проект как вредительский! Он подрывает основы наших полевых уставов!

Ворошилов тяжело поднялся из-за стола, останавливая гвалт поднятой рукой. Будучи прагматиком и человеком хитрым, он прекрасно помнил о своих аппаратных трениях с Тухачевским и не упустил случая щелкнуть «гения» по носу. Но и открыто ссориться с генералитетом не стал.

— Разговорами и криками ни ДОТ не пробьешь, ни танк не построишь, — веско произнес Нарком. Он повернулся ко мне. — Сделаем так. Товарищ Брежнев, задача конструирования легкого танка нового поколения поставлена УММ РККА, и ее с вас никто не снимает и не снимет. Делайте легкий танк, он нужен нашим войскам. А уже на основе этой машины никто не мешает вам построить опытную партию ваших… зенитных танков. Проведем сравнение, обкатаем их на войсковых испытаниях. Там, в поле, и посмотрим, чья тактика правильная и чья броня крепче.

Такой вариант меня устраивал. Но Ворошилов тут же спустил меня с небес на землю.

— Но есть одна проблема, товарищ инженер, — Нарком хитро прищурился. — Вы сами в своем докладе писали, что без особых планетарных трансмиссий и редукторов ваши потяжелевшие машины просто не поедут. У нас таких агрегатов не делают. Где вы собираетесь их взять до маневров?

— Технологии есть у чехов, Климент Ефремович. Англичане нам отказали. Заводы «Шкода» и «Татра» делают лучшие в Европе грузовые коробки, основываясь на английских патентах — ответил я. — Но официально они нам военные патенты двойного назначения не продадут. Та же Англия не позволит.

Ворошилов усмехнулся, заложив руки за спину.

— Значит, доставайте неофициально. В Европе пахнет большой войной, немцы уже точат зубы. Я сегодня же переговорю со Сталиным. Готовьте своих людей из Спецотдела Коминтерна, Разведупр тоже окажет вам любую поддержку, но организовать операцию по изъятию этих технологий из Праги придется вам. И если вы провалитесь, — голос Наркома стал ледяным, — за срыв важнейшего оборонного заказа вы ответите перед ЦК.

Глава 10

Поздним вечером я сидел один в своем кабинете на Старой площади, тупо глядя на разложенные по столу стенограммы недавнего расширенного заседания Военного совета.

В ушах до сих пор звенела высокомерная, брошенная с легкой издевкой фраза Тухачевского: «Вы не военный, вам не понять».

Самым горьким было то, что и формально, и, по сути, замнаркома был абсолютно прав. Я — партийный функционер с инженерным образованием. У меня нет ни повода, ни авторитета, чтобы лезть в святая святых — военную доктрину. Генералитет смотрит на меня как на штатского выскочку от станка, дерзнувшего учить их искусству прорыва фронта.

Откинувшись в кресле, я потер уставшие глаза. Ситуация казалась патовой. Наверное, я лучше всех знал, как будет выглядеть грядущая война. Помнил горький опыт Великой Отечественной, помнил тактику мелких штурмовых групп и работу тяжелых машин поддержки во время СВО. Но как я мог им это доказать? Не мог же я встать посреди Наркомата обороны и заявить: «Товарищи, вы все ошибаетесь, я пришел из будущего и точно знаю, что ваши цепи выкосят пулеметы, а легкие танки — скорострельная артиллерия!». Меня бы в лучшем случае отправили в психиатрическую лечебницу, в худшем — в подвалы Лубянки.

Спорить с военными в плоскости чистой теории было заведомо проигрышным делом. Они мгновенно задавят меня цитатами из трудов Триандафиллова и собственных полевых уставов. А Сталин не сможет меня поддержать — ведь он тоже не сильно разбирается в военных доктринах. Значит, мне нужен был другой инструмент. Но как влиять на развитие вооруженных сил, если ты априори считаешься профаном?

Мой взгляд упал на красную книжечку мандата, лежащую на краю стола. Золотым тиснением на ней было выбито: Председатель Специальной Технической Инспекции при ЦК ВКП (б).

Инспекции… Слово резануло по сознанию, словно луч прожектора в темноте.

Я вдруг понял, в чем заключалась моя главная ошибка на том совещании. Я пытался спорить с ними как стратег. А должен был действовать как безжалостный ревизор! Мне вообще не нужно писать для них уставы. Моя задача, как главного технического инспектора страны, — проверять эффективность их идей.

Военные мыслят абстрактными категориями грядущих побед. Но любая тактика опирается на конкретный кусок металла. И вот здесь начинается моя территория.

Решение лежало на поверхности — «технические проверки». Аудит эффективности применения вооружения. Если подойти к спорам генералов сугубо научно, всё встает на свои места. Возьмем тот же конфликт калибров. Я утверждаю, что в танк надо ставить 25-миллиметровый автомат, и желательно — с зенитными возможностями, а Халепский и Тухачевский кричат, что им нужна 45-миллиметровая пушка.

Как тому же Сталину, не будучи артиллеристом, понять, кто из нас прав? Очень просто! Надо провести натурный эксперимент. В условиях, максимально приближенных к боевым. Построить на полигоне макет эшелонированной обороны с ДОТами, траншеями и мишенями. Выкатить туда прототипы обоих танков. Дать команду «огонь» и просто замерить результаты.

Научный подход — вот что нужно. Отныне моим главным оружием против генеральских лампасов, академических ромбов и теоретических догм станут полигон, рулетка, секундомер и акт независимой технической приемки. С сухой физикой и математикой не поспорит ни один краснолампасник.

Оставалась сущая мелочь. Чтобы этот метод заработал, и чтобы товарищ Сталин в него окончательно поверил, мне нужен был громкий, неоспоримый прецедент. Нужна была «жертва» — какой-нибудь проект, где безумные теоретические требования военных прямо сейчас гробят хорошую инженерную идею.

Словно отвечая на мои мысли, в дверь кабинета робко постучали. На пороге появился мой секретарь.

— Леонид Ильич, извините, что так поздно. К вам просится Николай Николаевич Поликарпов. Говорит, дело не терпит отлагательств.

— Поликарпов? — я удивленно поднял брови. «Король истребителей» редко впадал в панику. — Что у него случилось?