Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

Вся советская военная мысль того времени была жестко поделена между двумя непримиримыми полюсами: доктриной истощения и доктриной сокрушения.

Первым я открыл увесистый, основательный труд Александра Свечина «Стратегия». Бывший царский генерал, а ныне советский военный теоретик, Свечин смотрел на войну пугающе трезво, без революционного романтизма. Его концепция базировалась на «стратегии измора».

Свечин утверждал, что грядущая война не будет молниеносной. Она станет безжалостной мясорубкой экономик, логистики и промышленных потенциалов. По его мнению, победит не тот, кто первым лихим кавалерийским наскоком или танковым клином прорвется к столице врага, а тот, кто сможет дольше снабжать свои армии хлебом, патронами и снарядами, планомерно стачивая силы противника в жесткой стратегической обороне. Читая эти строки, я ловил себя на мысли, что Свечин гениально предсказал изнурительный, кровавый характер Великой Отечественной войны. Но в высоких кабинетах его идеи считались почти пораженческими. Отдавать инициативу врагу и сидеть в обороне? Немыслимо для Красной Армии!

На другом полюсе лежали работы Владимира Триандафиллова и Михаила Тухачевского. Это была господствующая, модная и агрессивная школа — «стратегия сокрушения».

Триандафиллов, трагически погибший в авиакатастрофе несколько лет назад, успел оставить после себя теорию «глубокой операции». Читать его было увлекательно: это был полет чистой, безупречной математики и агрессии. Доктрина сокрушения предполагала, что будущая война должна выигрываться быстро, на чужой территории и малой кровью.

План был грандиозен: сначала артиллерия и авиация парализуют оборону врага на всю её глубину. Затем в прорыв устремляются «эшелоны развития успеха» — огромные массы быстроходных танков (тех самых БТ и Т-26) и моторизованной пехоты. Они перерезают коммуникации, уничтожают штабы, сеют панику и берут противника в гигантские котлы, не давая ему опомниться. Оборона презиралась, наступление возводилось в абсолют.

Тухачевский же довел эту идею до фанатизма. Он требовал десятки тысяч танков, тысячи самолетов. На бумаге, в его штабных играх, стальные клинья РККА неудержимо катились до самого Ла-Манша.

Я закрыл книги и потер уставшие глаза.

С точки зрения чистой теории, глубокая операция Триандафиллова и Тухачевского была передовой для своего времени. Немцы с их «блицкригом» во многом повторят эту логику. Но трагедия заключалась в другом.

Как инженер и инспектор, я прекрасно понимал то, чего не хотели видеть теоретики-кавалеристы в своих кабинетах. Для стратегии сокрушения нужна безупречная, швейцарская точность работы военной машины. Нужна идеальная радиосвязь, чтобы управлять тысячами танков в прорыве. Нужна мощная броня, чтобы эти танки не горели от первых же выстрелов легких пушек. Нужны бронетранспортеры, тягачи и заправщики, способные поспевать за стальными клиньями по осенней распутице.

А у нас этого не было. Наши танки были картонными, вместо радиостанций мы махали флажками, а авиация, как показали недавние учения, не могла найти в чистом небе город.

Тухачевский строил великолепный гоночный автомобиль, но понятия не имел, как это сделать. И если завтра начнется война, эта красивая теория сокрушения разобьется о суровую реальность свечинского истощения, умыв страну кровью.

Моя задача была ясна: вытащить этих фантазеров из мира красивых стрелочек на картах в реальный мир физики, грязных полигонов и безжалостного секундомера.

Случай к этому вскоре представился. К концу 1934 года в Москве прошло одно из первых расширенных заседаний Военного совета при недавно образованном Наркомате обороны СССР.

В просторном зале собрался весь цвет Красной Армии: командующие округами, начальники управлений и высшие теоретики. Во главе длинного стола сидел Нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов. По правую руку от него расположился его заместитель — надменный и блестящий Михаил Тухачевский, рядом с которым о чем-то перешептывались Иона Якир и Иероним Уборевич.

Я был приглашен сюда как председатель Специальной Технической Инспекции для доклада о перспективах танкостроения.

С концепцией среднего танка прорыва Т-32 мы разобрались на удивление быстро — военным понравилась идея дизельного мотора, наклонной брони и мощной 76-миллиметровой пушки. Но когда речь зашла о массовом легком танке сопровождения пехоты, получившем рабочее название А-29, в зале разразилась буря.

Я стоял у трибуны и методично разносил спущенные мне техзадания.

— Товарищи командиры, классический легкий танк с, пусть даже с броней 30–45 миллиметров, но вооруженный 45-миллиметровой неавтоматической пушкой, не отвечает реалиям будущей войны, — твердо заявил я. — В бою против танков 45-мм пушка может действовать успешно, но слабая броня такого танка приведет к огромным потерями. А против блиндажей, пулеметных гнезд и иных целей такого рода фугасное действие 45-мм снаряда слишком мало. Практически надо прямое попадание, чтобы добиться какого-то результата. Получается «ни то, ни се». Такая машина и против танков непригодна, и против вражеской пехоты.

А ведь этих машин предполагалось выпускать несколько раз больше, чем средних танков! В текущем техзадании это

— И что вы предлагаете?

— Прежде всего — отказаться от принятой концепции легкого танка поддержки пехоты. Вы опять тащите в войска Т-26, только чуть лучше. Толку от этого не будет никакого — противотанковые пушки выкосят их за раз. У нас есть 45-мм пушка образца 32 года. У противника — многочисленные «бофорсы», «рейнметаллы», «гочкиссы» и Виккерс 2-х фунтовые.Нам нужна принципиально иная машина поддержки. Весом почти со средний танк, с серьезной противоснарядной броней лба и башни, но на более дешевой автомобильной базе. А главное — вместо вашей «сорокапятки» на ней должна стоять спаренная автоматическая пушка калибра 25 или 37 миллиметров, обладающая зенитными возможностями.

Зал возмущенно загудел. Михаил Тухачевский снисходительно усмехнулся, поправил портупею и взял слово.

— Товарищ инженер, вы, видимо, не совсем понимаете природу глубокого боя, — с легкой издевкой произнес маршал. — Ваша зенитная установка не возьмет ни один вражеский ДОТ! Нам нужна именно 45-миллиметровая пушка с фугасным снарядом для непосредственной поддержки пехоты. Пехота пойдет в наступление цепями, прорывая оборону противника, и ваши «зенитные танки» просто не смогут подавить укрепленные огневые точки. Вы предлагаете нам мертворожденную химеру. Вы не военный, Леонид Ильич, и вам этого просто не понять. Занимайтесь техникой, а тактику оставьте нам.

Обведя взглядом зал и с неприятным холодком осознал: эта высокомерная фраза находит полнейшее понимание у всех присутствующих. Закивал Якир, нахмурился Уборевич, и даже нарком Ворошилов, который Тухачевского терпеть не мог, сейчас явно был солидарен с маршалом.

И крыть мне тут было нечем. Они были по-своему правы: у меня, партийного функционера с инженерным образованием, не было ни формального повода, ни авторитета лезть в святая святых — военную доктрину. Для этой когорты в петлицах с ромбами я был всего лишь штатским выскочкой.

Но все же надо их переубеждать.

— Не надо быть военным, — продолжил я, — чтобы понимать что 45-мм пушка также малополезна против окопов и блиндажей, как и 25-ти миллиметровая. И там и там нужно прямое попадание. Но если первая стреляет одиночными, то мелкокалиберный автомат будет засыпать врага снарядами. Толку будет намного больше. Это простая логика.

— Теоретизирование! — усмехнулся Тухачевский.

— Теперь про «теоретизирование». Я, может быть, и не военный стратег, Михаил Николаевич. Зато я инженер, и умею считать, — я повысил голос, перехватывая инициативу, и посмотрел прямо в глаза Тухачевскому. — Вообще-то по всем теориям доты и окопы ровняет с землей артиллерия, а не танки. А здесь у нас очень печальная картина. Я очень внимательно изучил ваши полевые уставы и расчеты. Вы закладываете плотность артиллерии при прорыве в двадцать-тридцать тяжелых орудий на километр фронта…