Леонид. Время испытаний (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Добро, — согласился командарм. — Овец найдем. Когда планируете начать? Осень, погода все больше нелетная. Да и аэродромы раскисли.

— Как только все будет готово. Но есть одно важнейшее условие, Иероним Петрович.

— Какое же?

— Учения не будут иметь никакого смысла, если на них не будет присутствовать главное заинтересованное лицо. Иначе химики потом попросту объявят результаты сфальсифицированными. Мы должны направить в Москву официальную совместную телефонограмму от БВО и Специальной Технической Инспекции. Вызовем начальника ВОХИМУ комкора Степанова. Пусть лично возглавит комиссию по оценке эффективности своего чудо-оружия.

Уборевич коротко, сухо рассмеялся.

— Жестоко вы с ними, Леонид Ильич. Лицом в их же собственное… То есть, простите, в их же химию. Телефонограмму я обеспечу. Жду вас в Минске.

Положив трубку, я пододвинул к себе кожаный портфель. Аккуратно уложил в него чистые номерные бланки актов Специальной Технической Инспекции с гербовыми печатями. Михаил Иванович Степанов, свято уверенный в мощи своего химического ведомства, несомненно, примет вызов и примчится на полигон доказывать свою правоту.

Вечером того же дня я сел в спецвагон на Белорусском вокзале. Поезд тронулся, увозя меня на запад. Под перестук колес я прокручивал в голове предстоящее противостояние. Сцена для первой показательной технической экзекуции была готова. Войска занимали исходные, самолеты заправлялись ядом.

Оставалось только дождаться летной погоды.

Борисовский полигон встретил нас промозглым осенним утром и резким, порывистым боковым ветром.

Мы стояли на наблюдательном холме — я, командарм Иероним Уборевич и специально прибывший из Москвы начальник Военно-химического управления РККА комкор Михаил Степанов со своей свитой. Все мы были облачены в тяжелые, негнущиеся прорезиненные костюмы химзащиты. Противогазы пока болтались на груди, но даже без них стоять на промозглом осеннем ветру в резиновом мешке было крайне некомфортно.

Я специально настоял на том, чтобы вся комиссия находилась в полной экипировке. Теоретикам в высоких московских кабинетах было очень легко рассуждать о прелестях химической войны, но на практике даже простое наблюдение за ней превращалось в физическую пытку. Впрочем, предосторожность в любом случае была не лишней: и иприт, и люизит — вещества кожно-нарывного действия. Если нас случайно окатят из ВАПов вместо лошадок — страна недосчитается пары крупных военачальников и одного очень талантливого партийного функционера.

От нечего делать мы рассматривали в бинокли расчерченное внизу поле. Инженерные части БВО на совесть подготовили реалистичного вида «обоз условного противника» — повозки, к которым были привязаны живые «мишени» — старые, списанные из кавалерии лошади и несколько десятков овец.

Степанов, несмотря на нелепый вид в резиновом капюшоне, держался надменно и уверенно.

— Смотрите внимательно, товарищи, — глухо, искаженно донеслось через переговорную мембрану его маски. — Через десять минут на этом поле не останется ничего живого. Тяжелый аэрозоль накроет позиции сплошным ковром, затечет в каждую щель и выжжет всё. Вы сами убедитесь, что ВАПы — это абсолютное оружие прорыва!

Уборевич промолчал, лишь скептически хмыкнув. Подняв глаза к серому осеннему небу, я прислушался.

— Кажется, летят!

Действительно, в небе раздалось басовитое гудение. Мы уже приготовили противогазы, но… ничего не происходило.

Командарм Уборевич раздраженно постукивал стеком по голенищу сапога, а главный энтузиаст испытаний — начальник химического управления Степанов — то и дело нервно поглядывал на свои наручные часы, поминутно протирая запотевшие стекла очков.

Время атаки вышло пятнадцать минут назад.

Где-то там, за плотной пеленой низкой серой облачности, надрывно гудели моторы М-17. Звук то нарастал, вселяя надежду в сердце Степанова, то предательски удалялся куда-то в сторону дальних лесных массивов. Невидимая эскадрилья кружила над полигоном, словно слепой котенок, потерявший миску с молоком.

— Товарищ Уборевич а, ваши орлы что, заблудились? — с легкой издевкой поинтересовался я, поправляя лямки тяжелого противогаза.

Командующий БВО вдруг густо покраснел:

— Никак нет, товарищ Инспектор! Облачность… нижний край висит низко, визуальные ориентиры скрыты. Сейчас сориентируются и выйдут на боевой курс!

Прошло еще минут пять. Гул моторов стих почти окончательно — штурмовики явно улетели поливать ипритом соседние клюквенные болота. Уборевич, чье терпение окончательно лопнуло, вполголоса, но очень витиевато выматерился. Ждать у моря погоды, нарядившись в нелепые резиновые костюмы, командарму категорически не нравилось.

— Сигнальщиков ко мне! — рявкнул Уборевич. — Дайте красные ракеты в зенит! Соколы, ***! Может, хоть так нас найдут, курицы, мать их, слепые!

В серое небо одна за другой со свистом ушли три сигнальные ракеты, расчертив облака яркими дымными хвостами.

Слушая, как звук моторов снова начал приближаться, я задумался. Ситуация выглядела комично, но мне было не до смеха. Борисовский полигон — это их домашняя песочница. Они утюжили этот квадрат годами вдоль и поперек. И если наша хваленая авиация не может найти цель на родном полигоне при легкой облачности, то как же они собираются воевать над незнакомой территорией противника? А в дождь? А ночью?

Этот нелепый эпизод с сигнальными ракетами внезапно открыл мне глаза на колоссальную, системную проблему. У нас нет нормальной навигации. Как только летчик теряет землю из виду — он становится слеп и бесполезен. Я мысленно поставил себе жирную галочку: сразу после танковых и химических дел ВВС ждут масштабные, безжалостные проверки. Будем сбивать с них самоуспокоенность и выводить на нормальные показатели боевой работы. А не вот это вот все…

И вот, наконец, когда уже догорали ракеты, запущенные в серое небо в четвертый раз, со стороны бледного солнца с нарастающим ревом вынырнула эскадрилья бипланов Р-5 из состава химического авиаотряда.

Самолеты заходили на цель на бреющем полете. Как только они оказались над линией «обоза», из расположенных под нижними крыльями огромных сигарообразных баков вырвались плотные бурые и желто-зеленые шлейфы.

Летчики сбросили смесь иприта и люизита.

Степанов торжествующе поднял руку в толстой перчатке. Но дальше в идеальные кабинетные расчеты вмешалась суровая физика реальной атмосферы.

Во-первых, пилоты, инстинктивно боясь столкновения с землей и имитируя уход от огня зенитных пулеметов, прошли чуть выше правильной высоты сброса. Во-вторых, аэродинамические завихрения от пропеллеров и крыльев немедленно разбили плотную струю в легкую дисперсную дымку.

А затем свое слово сказал ветер.

Тот самый порывистый боковой ноябрьский ветер мгновенно подхватил ядовитое облако. На глазах изумленной комиссии смертоносный шлейф просто сдуло в сторону от ржущего и блеющего «обоза». Вместо того чтобы тяжелым одеялом осесть на тела условного противника, газы размазало по пустошам и унесло к далекому лесу, стремительно снижая концентрацию до безопасной.

Мы выждали положенное время. Дождавшись рассеивания остатков облака и пропустив вперед солдат химзащиты, которые щедро засыпали проходы хлорной известью, комиссия тяжело спустилась к траншеям.

Картина, представшая нашим глазам, была абсолютно обескураживающей и комичной.

Разумеется, нигде не было никакого смертоносного скопления газов. Овцы, которые по расчетам ВОХИМУ должны были уже лежать в страшных конвульсиях, меланхолично жевали пожелтевшую траву. Списанные лошади всхрапывали, испуганные недавним ревом авиационных моторов, но были абсолютно целы и здоровы. Ни язв, ни удушья. Если капли ВВ и попали на их шкуры, они просто скатились вниз, не причинив заметного ущерба.

Оружие массового поражения оказалось пшиком, фатально зависящим от направления легкого осеннего ветерка.

Я снял противогаз, с наслаждением вдыхая холодный воздух, и посмотрел на онемевшего комкора Степанова.