Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

Связной приполз с тыла, из дальних колен, и лицо у него было такое, что я понял всё прежде слов.

— Сзади, — выдохнул он. — В тылу. Они сзади.

И тут меня прошибло холодом — не страхом, хуже страха: пониманием своей ошибки. Я держал в голове форму этой операции — большой сметающий удар в лоб, батальон в рощу, — и форму я провёл, форму я переиграл. Но в форме, которую я помнил, не было одной детали. Тёрнер, кроме батальона в лоб, высадил вертушками малую группу в тыл, за нашими коленами, на отсечение, на тот случай, если мы побежим, — обычный, грамотный, прописной ход, который я знал в общем и проглядел в частном. Десяток стволов, два пулемёта, четверть часа работы и обратно на полозья. Я готовил пасть спереди. А он сунул нож сзади. И сзади, в дальних коленах, где было тихо, где я спрятал раненых, тётушку Хоа, запас — и где я спрятал Зунга, чтобы сберечь, — сзади сейчас шли американцы.

Я бросил рощу на Шау и рванул назад — нижним ходом, на четвереньках, на животе, сдирая кожу о корни, не разбирая темноты. В голове билось одно, холодное, считающее: успею или нет. Ответ был ясен уже на первых метрах. И всё-таки гнал я его от себя и полз дальше, быстрее, чем когда-либо доводилось ползать — что в этом теле, что в прежнем, оставшемся за сорок лет вперёд, — обдирая локти, расшибая колени о крепь, проталкиваясь там, где днём протискивался боком. Лаз казался бесконечным. Каждый поворот, знакомый наизусть, тянулся вдвое против обычного — как тянется дорога в дурном сне, где бежишь и не сходишь с места. Где-то впереди, в дальних коленах, шла короткая чужая работа: глухие хлопки сквозь свод, сквозь толщу над головой. И по тому, как быстро они стихли, всё уже было понятно.

Я опоздал.

В дальнем колене, у входа в госпитальную камеру, всё было кончено к моему приходу. Блокирующая группа ушла так же быстро, как пришла, — вертушки уже унесли её, сделавшую дело, — и оставила за собой то, что оставляет всякая такая группа: тишину и тела. Тётушка Хоа лежала в проходе, поперёк, лицом вниз, прикрыв собой кого-то, и из спины её, прошитой очередью, уже не текло. А под ней, наполовину из-под неё, торчала тонкая мальчишеская рука, и в руке, в мёртвых, не разжавшихся пальцах был зажат карабин — карабин Кьема, который я отдал Зунгу.

Я перевернул её. Я уже знал, что увижу. Я всё равно перевернул.

Зунг лежал на спине, и глаза его, сухие, выжженные глаза, в которых никогда не было слёз, теперь смотрели в глиняный свод спокойно и удивлённо — тем самым детским удивлением, с каким умирают все, кто ещё думал, что неуязвим. Хоа закрыла его собой, старая, безоружная, бесполезная в бою тётушка Хоа, — закрыла собой мальчишку, и обоих прошило одной очередью, насквозь, и её, и его, и карабин Кьема между ними. Тот, кого я берёг. В том самом месте, которое я выбрал, чтобы сберечь.

Я опустился на колени в этой тесной, смрадной, мёртвой камере, посреди величайшей своей победы, и держал на руках остывающего мальчишку из Кхо, которого спрятал в самое надёжное место на свете, и место это стало ему могилой.

Наверху ещё догорала, ещё дотлевала моя победа, когда я вынес Зунга на руках в нижний ярус. Нёс его низким ходом, согнувшись, на весу, чтобы не волочь по глине, — тем самым ходом, что сам три ночи рыл ему в укрытие. Он почти ничего не весил, мальчишка: пятнадцать лет, а весил как мешок риса в полмеры. Положил рядом с Хоа. Старуху перевернул на спину, свёл ей руки на груди, как кладут. Зунгу тоже сложил руки и поправил блузу на простреленной груди, будто это могло что-то поправить. Руки слушались — делали привычное, обряжали мёртвых, как делали уже не раз.

Победа была настоящая. Это я знал трезво — тем сухим счётчиком внутри, который не выключить даже сейчас. Мы положили в роще больше четырёхсот — батальон перестал существовать, и зона осталась за нами, и слух об этом дне пойдёт по всей дельте, и в сводках Тёрнера встанет чёрная строка, какой здесь не стояло в той войне, что я помнил. Я выиграл этот день крупнее, чем он был выигран без меня. Согнул историю через колено. Всё так.

И всё это не стоило сейчас ничего.

Я сидел над двумя телами. Над старухой, что всё это лето варила нам рис, вынимала осколки, поила хиной, — и которую я держал в тылу как раз затем, чтобы уберечь, потому что в драке от неё толку не было. И над мальчишкой из Кхо, которого учил всему, что умел сам, и которого спрятал глубже всех. На блузе у него, на левом нагрудном, темнела вкатанная в ткань глина — он лёг лицом в пол, когда вошли, как я его учил ложиться под огонь. Только огонь пришёл не оттуда.

Я разжал мёртвые мальчишеские пальцы и вынул из них карабин Кьема. Пальцы поддались не сразу — пришлось отгибать по одному. Карабин был тёплый ещё, тёплый чужим теплом, и приклад залоснился там, где Зунг держал его, как держал до него Кьем, как буду теперь держать я. Оружие, пережившее двух хозяев и обоих похоронившее. Оно лежало в руке привычно, ствол был выверен мной самим, и я не знал, что мне теперь с ним делать.

Знаю форму — не знаю детали. Вижу, куда пойдёт батальон, — и не вижу, куда сунут взвод.

Пришла Май. Встала в дверях камеры, обвела взглядом Хоа, Зунга, меня с мёртвым мальчишкой на руках. Не сказала ничего — что тут скажешь. Только присела к нам, на колено в глину, и закрыла Зунгу глаза, те сухие, удивлённые, осторожно, двумя пальцами, как закрывают своим. У неё в Анхо остались под напалмом такие же.

Потом принесла воды в плошке, намочила тряпицу и стала обмывать мальчишке лицо — глину, копоть, бурое у виска, — сама, без слова, тем старым рубцеватым предплечьем, по которому ей напалм выгладил такую же дорогу, какую сегодня прошли по этим двоим. Я подержал ей плошку. Больше делать было нечего. Мы сидели рядом, двое холодных людей над двумя ещё тёплыми телами, в смрадной тесноте, где плошка выхватывала из темноты только её руки и мёртвое мальчишеское лицо под ними, — и молчали, и молчания хватало.

Подошёл Шау — спустился сверху, пригибаясь под низким сводом. От него несло гарью и чужой кровью, не своей; на культе левой руки запеклось бурым. Постоял над мальчишкой, над Хоа, опустил тяжёлую трёхпалую руку Зунгу на лоб, подержал. Потом сказал — ровно, без жалости, которой у него для меня не было:

— Землёй встречать — землёй и платить, мальчик.

Спорить было нечего и не с чем. Перекинул карабин Кьема за спину — третьему хозяину; в нищем краю, где патрон дороже хлеба, оружие не оставляют мёртвым, даже своим. Потом тронул сквозь блузу зажигалку Тёрнера — латунь у самой груди, холодную там, где руку ещё грел карабин. Рядом с ней ляжет что-нибудь от Зунга. Прядь. Не знаю что. Чтобы не забыть.

Победа гудела наверху. Внизу, в темноте, память моя на мёртвых сбоев не давала — держала каждого, кого не уберегла. Зунг. Хоа. Кьем. И серые глаза за рекой, с которых я начну спрашивать.

Глава 14

«Каток»

За рощу они отомстили не сразу — отомстили страшно.

Умный враг, потеряв батальон в ловушке, не лезет в ловушку второй раз. Тёрнер и не полез. Он сделал то, что делает на его месте всякий, кому нельзя достать врага руками: перестал доставать руками. Над зоной встал каток — не операция, не прочёсывание, а ровное, тупое, ежедневное перемалывание земли, под которой, он знал теперь, мы живём. Артиллерия била по площадям без цели, по сетке, квадрат за квадратом, день за днём, просто чтобы ни один бугор не знал покоя. Самолёты приходили по расписанию, как на работу, и сыпали бомбы и напалм на всё, что хоть отдалённо походило на укрытие, — на рощи, на бугры, на брошенные деревни, на отдельные деревья. Всю зону объявили зоной свободного огня. Это означало простое: всё живое здесь теперь дичь, стреляй без спроса, жги без разбора, никого не считай.

Они превращали нашу землю в лунную. И в этом был выверенный, не раз обкатанный расчёт, который я, к своей злости, понимал до донышка: если не можешь отделить партизана от народа — убей народ, и партизан останется в пустыне, без воды, без еды, без рук. Тёрнер сушил море всерьёз. Раньше он спускал воду по деревне за раз; теперь спускал её со всей зоны разом. И море, моё море, в котором я плавал и из которого черпал бойцов, на этот раз начало мелеть по-настоящему.