Вьетконг 1965: Тоннели Кути (СИ) - Громов Арсений

— И не надо, чтоб верили, — сказал я. — Меньше знают — крепче спят. И мы, и они.

Там посмотрел на меня долго, своим цепким, всё ещё не разгаданным взглядом, и подозрения в нём не осталось вовсе. Осталась нужда — трудная, неохотная, прочная. Он закрыл книжечку, в которую заносил меня с первого дня, и сунул в карман непрочитанной.

— Округ просит ещё людей под тебя, — сказал он, поднимаясь. — Из соседней зоны. Я написал: пришлёте — выучит. — Он постоял, глядя на меня сверху. — Раньше я писал про тебя осторожно. Теперь пишу, что без тебя в зоне станет хуже. Сам не рад, что пишу. А пишу.

Он ушёл в темноту хода. Та, что поначалу хотела меня проверить и, может, списать, теперь держалась за меня сама — и не понимала за что.

Я погасил плошку и пошёл вдоль яруса спать. Пахло остывающей землёй и оружейным маслом. У дальнего поворота, где глина держала ещё дневное тепло, горел огарок, и над ним на корточках сидели двое: Зунг и новенький, прибившийся третьего дня, — совсем сопляк, моложе самого Зунга. В руках у Зунга был его карабин, тот, с которого он снял сегодня троих. Он не чистил его. Он показывал.

— Не так держи. Накроешь левой сверху — поведёт вверх. Снизу подопри, под цевьё, ладонью, и локоть в глину, не на весу. — Зунг разнял пальцы новенького на ложе и переложил, как надо, как переложил бы я, теми самыми словами, какими говорил я. — За бегущим веди стволом наперёд. На полкорпуса. Не по нему целься — туда, где он будет, когда дойдёт пуля. И жми один раз. Не держи спуск. Один раз — и в землю.

Новенький послушно вдавил локоть в глину, повёл стволом за невидимым в темноте бегущим. Зунг смотрел молча. Поправил ему хват ещё раз, пригнул выше торчащий локоть, не похвалив, и отвернулся искать, что ещё не так. Огарок выхватывал из темноты только два склонённых мальчишеских затылка и воронёное ложе между ними.

Я постоял в темноте, не выдав себя, и пошёл дальше. Из погорельцев — рота; рота родит десяток таких вечеров в десяти деревнях, а я тех деревень в глаза не увижу. Один человек, даже помнящий вперёд, против дивизий не весит ничего. А вот это — рука, перекладывающая чужую руку под цевьё, — этого Тёрнеру не выжечь: тут нет места, по которому бить. Я строил ему могилу. Медленно, по одному хвату.

Завтра Зунг поведёт свою пятёрку. Тёрнер пусть пока жжёт — он мне ещё нужен. За спиной, у дальнего поворота, всё скрёб по ложу мальчишеский голос — негромкий, без нажима, повторяя одно и то же, пока не ляжет в руку само: «Не по нему целься. Туда, где он будет». Я не обернулся.

Глава 12

«Ловушка»

Большое дело Тёрнер начал готовить в конце августа, и я почуял его приготовления загодя, ещё до первого выстрела. Память тут молчала — я читал их по тем мелочам, которые видит всякий, кто умеет смотреть.

В лагерь за рекой третий день шли машины — гружёные, осевшие на рессорах; подвезли пушки, поставили рядами под маскировкой, пристреливали по дальним ориентирам, и эхо пристрелки доходило до нас глухими, ленивыми ударами. На грунтовке прибавилось патрулей. Над зоной зачастили лёгкие самолёты-наблюдатели — кружили, высматривали, фотографировали, и я знал, что на снимках они ищут то, чего на снимках не видно: нас. А ещё в трёх деревнях по краю зоны сайгонцы вдруг согнали народ и увезли — в лагеря, за проволоку, «для безопасности». Это был самый верный признак. Перед большой операцией каратель всегда первым делом убирает воду, чтобы рыба осталась на виду. Тёрнер расчищал доску. Он собирался не чесать на этот раз, а молотить — всей силой, батальоном, может, и больше, с пушками и небом, чтобы раздавить зону, которая месяц подряд пускала ему кровь и плодила призраков.

— Идут на нас всерьёз, — сказал я Шау и Таму, собрав их у плошки. — Не ротой. Батальоном. Скоро, через день-два, как кончат пристрелку. Будут давить — артиллерией, потом высадкой, потом цепью, прочёсывать клетка за клеткой, жечь всё между клетками. Хотят разом покончить с зоной.

Там снял очки, потёр переносицу — он делал так, когда было по-настоящему худо.

— Уходить надо, — сказал он тихо. — Рассеяться. Переждать в дальних коленах, пропустить над собой. Батальон с пушками — это не дозор, Тхай. Это нам не по зубам.

— Уходить — отдать зону, — сказал я. — Отдадим раз — отдадим и навсегда. Народ увидит, что мы прячемся, когда приходит сила, — и перестанет нам верить, и правильно сделает. Нет. Мы не уйдём. Мы их встретим. Но встретим не грудью — грудью нас сметут. Встретим землёй.

Шау, всё это время молчавший, провёл по краю плошки беспалой ладонью, будто стирал с него невидимую грязь.

— Землёй, — повторил он, будто пробуя слово на вес. — Землёй можно. Она своя. — Он пожевал, сплюнул красным под корень. — Только, мальчик, землёй встречать — землёй и платить. Много ходов изроем — много в них и ляжем. Это ты знаешь?

— Знаю, дядя, — сказал я. — Лучше тебя знаю.

И это была чистая правда, от которой старику стало не по себе, а мне — привычно, как привычна старая боль в старом шраме.

И я разложил перед ними то, что сложилось у меня в голове за эти три дня, пока Тёрнер пристреливал свои пушки, — мой капкан.

Капкан этот зрел во мне с того самого дня, когда Шау свёл меня в глубину старой сети и я, лазая по оборонительным коленам, увидел западню там, где старик пятнадцать лет видел укрытие.

Замысел был прост, как всё, что вправду работает. Я не собирался держать оборону — оборону батальон проломит за час. Я собирался впустить их. Дать им войти в зону легко, почти без боя, дать поверить, что зона пуста, что призраки сбежали, что молотить не по кому. Заманить вглубь, в Старую рощу, к самому сердцу тоннельной сети, где грунт под ногами весь в три яруса изрыт нашими ходами, где на каждом шагу — лаз, ловушка, заряд. А когда батальон растянется по роще, увязнет в ней, расслабится, — ударить отовсюду разом, снизу, из-под дёрна, накоротке, чтобы дотянуться рукой, и тут же исчезнуть, провалиться в лаз, и бить опять уже из другого свода, и опять исчезнуть, превращая их собственную силу в их же беду: чем гуще они набьются в рощу, тем кучнее наша цель и тем опаснее им бить в ответ — попадут в своих. Не бой — мясорубка, в которой жернова из глины, а мясо они принесут своё.

Три дня и три ночи мы готовили рощу. Это была кротовья работа, чёрная, слепая, и я гнал на неё всех, кого мог поднять. Мы рыли новые стрелковые лазы — узкие, на одного, прикрытые дёрном, из которых можно встать, ударить и кануть. Мы тянули под корнями новые ходы, связывая старые колена в единый лабиринт, чтобы по нему можно было течь в темноте, выныривая то здесь, то там. Мы закладывали заряды — все, что были, и новые, из ещё трёх неразорвавшихся дудов, что натаскали с полей; я ставил их сам, привязывая к местам, где батальон неизбежно пойдёт, к тропам, к удобным полянам, к тени больших деревьев, куда всякий уставший солдат тянется присесть. Мы готовили колодцы-ловушки с бамбуком, растяжки, ложные лазы, ведущие в тупик под выстрел. Я превращал тихий, мирный с виду каучук в машину для убийства. Грунт тут был лёгкий, сухой, резался ножом, как сыр; ход за смену уходил на полтора локтя глубже, и к рассвету ладони у меня были стёрты до мяса о черенок.

Шау работал рядом со мной, молча, и старику было не по себе — это читалось по тому, как медленно и неохотно он рыл. Эти ходы он начинал пятнадцать лет назад, чтобы в них прятаться и выживать; я переделывал их в то, из чего убивают, и его оборонительная нора становилась наступательным жерлом. На вторую ночь он сказал, не разгибаясь, в глину под собой:

— Француз сюда не лез. Француз был умнее — обходил. А эти полезут. На твой зов полезут, как мотыль на огонь.

— Полезут, дядя, — ответил я. — Я на то и зову.

Старик помолчал, потом крякнул, тяжело и согласно, как ставят точку, и снова взялся за работу, и больше мы об этом не говорили. Он рыл свою старую глину под мою новую войну и, кажется, только теперь, за все пятнадцать лет, чуял в ней не только могилу для своих, но и могилу для чужих, — и это знание было ему и страшно, и сладко разом, как бывает страшно и сладко старику, которому на излёте дней вдруг показали, что и его терпеливая, вечно отступающая война может однажды обернуться наступлением.