Последний полет - Маиссе Андре

— Мы развратили Человечество своими бессмысленными идеологическими воплями во славу сверхчеловека, чтобы лучше замаскировать прегрешения своих пастырей — ничтожной форме гуманоидов, ненавидящих людей, заставляющих их возводить храмы, чтобы восславить свои неблаговидные делишки, совершать колдовские махинации, принимать жертвоприношения и навязывать свою власть. Они требовали от своих рабов возводить, камень за камнем, стены, крыши, хоры, колокольни. Их напыщенная риторика, прикрытая видимостью щедрости, имела целью лишь поменять местами причину и следствие. Эти верховные жрецы не поняли, что храмы создают не камни, но вера и сердца строителей. Эти карлики нуждаются в пирамидах, чтобы попытаться докарабкаться до самого Бога, Бога, которого им не встретить, поскольку их глаза не хотят видеть, их сердца не хотят открыться. Им трудно представить себе, что эти люди, которых они презирают, могут носить Бога в себе, что самый скромный человек может увидеть его во время молитвы, духовного созерцания. Тогда они принимаются сочинять разные красивые истории, несут нам свой вздор о правах человека, сотворённых из запретов. Этот псевдогуманизм представления не имеет о божественной сущности Человека. Он её игнорирует. Эти поклонники золотого тельца не хотят понять, что Бога можно увидеть только через Человека. И как они смогли бы Его увидеть? Им пришлось бы для этого отказаться от строительства своих пирамид, которые нужны им, чтобы удержать людей в рабстве и принести их в жертву своей гордыне.

В каждом Человеке есть Бог. Но Человек может быть только отражением Бога. Он не может хотеть быть Богом. Но все вместе мы можем создать гимн, который приблизит нас к этому божественному состоянию. Собрав вместе все отражения божественного, которые мы носим в себе, мы сможем найти себе место в Боге, в его храме, частью которого мы являемся, храме, имеющим солидный фундамент, рисующем свои каменные кружева на светлом горизонте равнины, неожиданно возникающей из волны хлебов, которые колышутся от шёпота песни ангелов, стремящихся исчезнуть на окраине неба.

До тех пор, пока наша цивилизация опиралась на признание Бога в Человеке, она знала настоящую ценность жертвенности, того, что наши братья, без различия рас и конфессий, отдают ради возможности самореализоваться. Наша атеистическая цивилизация коррумпировала само понятие жертвы. Она забыла о взгляде этой маленькой девочки, защищавшей свою куклу от огня наших пушек, ради того, чтобы смотреть Богу в глаза на равных, бросая ему вызов. Какое безумие!

Мы забыли о Человеке, довольствуясь восхвалением людей. Мы ограничили наше выражение нравственности коллективной моралью, когда каждый прячется за нравственным поведением другого, чтобы освободиться от неё. Отныне такая мораль служит всего лишь защитой для разоблачения происков того, другого, мы требуем от него, чтобы он взял на себя наши обязанности, чтобы мы могли беспрепятственно пользоваться тем, что считаем нашими правами. Мы требуем от другого, чтобы он не оскорблял нас, но нас вовсе не занимает, не оскорбляем ли мы его. Новая нравственность — это одностороннее движение. Она ставит общие ресурсы на службу частных эгоизмов. Она превратилась в облако дыма, которым пользуются, чтобы прикрыть общую безнравственность.

Так называемые благонамеренные ещё раз открыли принцип козла отпущения — эту форму цинизма, которая позволяет осуждать тех, кто им мешает, подобно театрализованному представлению, позволяющему закамуфлировать их преступления, хищения, казнокрадство, позволяющему узаконить их аморальность. Таким образом, коррумпированный коллектив отмывает свою развращённость, наказывая невиновных.

И где теперь эти камни храмов, эти части целого, воспевающего красоту и изящество, освящённого разумом? Люди превратились в бесформенные булыжники и утратили свою солидарность, они не способны более творить молитву из каменных кружев, бросая вызов песне ангелов на облачной заре. Храм скоро рухнет, нет необходимости разрушать его до основания. Камни рассыпались. Дополняя друг друга, различия составляли общую силу. Они стали причиной хрупкости Храма с того момента, как культ личности потребовал их полной идентичности.

Сегодня Храм, который наша цивилизация строила день за днём, — это сумма камней, к которой и пожелали нас привести. Наш Храм перестал быть гимном, мечтой, освящённой сладострастием, наша судьба — желаемой и осуществлённой.

— Они захотели создать модель нового человека. Они установили нормы, правила, законы, чтобы вылепить сверхчеловека и исключить тех, кто не отвечает этим критериям. Но они забыли, что мы все разные, что богатство человечества идёт от наших различий, а не от подобий, что каждый камень должен найти своё место в нашем Храме. Если бы мы были все одинаковы, мы смогли бы соорудить лишь громадные анонимные параллелепипеды. Каждый из нас призван сыграть свою роль. Каждый камень необходим для всех остальных камней. Если один из них дрогнет, всё здание от этого станет более хрупким. Даже замок свода и камень, отражающий улыбку ангела, могут сыграть свою роль, если все остальные камни будут на своём месте и будут участвовать в общем устремлении. Стараться сделать всех людей одноимёнными можно только при желании создать роботы, клоны, которые отправятся на бойню, не задавая себе лишних вопросов. Равенство требует различия. Настоящий эгалитаризм — это всего лишь батард утопий, которые развратили нашу цивилизацию.

— Почему?

— Потому что в урне все бюллетени равны. Они идентичны. Каждый из нас — носитель одинаковой порции власти. Это «демократическое» выражение равенства извратило наши свободы, наше право владеть нашими различиями, использовать их и развивать. «Другие» могут заставить того, кто требует признать своё отличие, отказаться от него. Эта такая демократизация Равенства, при которой те, кто получает, это не те, кто даёт, это наследие римского популизма, раздававшего хлеб и зрелища тем, кто считал себя ещё свободным гражданином, этот маскарад демагогии имел единственную цель — лишить прав тех, кто ими пользовался, в пользу тех, кто желает без труда и без ограничений наслаждаться привилегиями, замаскированными в права. Эта новая форма римского вырождения присвоила себе все права: право обкрадывать, грабить, убивать. Это «демократическое» понимание равенства сделало законными воровство, убийство, грабёж.

— То, что ты называешь «воровством», является на самом деле реституцией большинству несправедливо присвоенных благ меньшинством эксплуататоров. Нельзя рассматривать как воровство возврат к ситуации, которая преобладала на заре человечества, когда люди были равны, когда не существовало понятие частной собственности. Ты не можешь запретить желание исправить, устранить несправедливости, порождённые стремлением к апроприации. Ты не можешь противопоставить себя счастью народа.

— А откуда ты знаешь, чего желает народ? И что такое народ? Ты, разве, не народ? А я? Почему же я не могу быть другим? Почему ты не хочешь, чтобы я был богаче тебя? Я что-нибудь потеряю, если твои дети окажутся более талантливыми, чем мои, или твоя жена более красивой, чем моя? Пойдёшь ли ты убивать моего отца, чтобы мы навсегда остались равными? Я не хочу такого понимания равенства, которое так дорого нашим социалистическим и националистическим руководителям. Я не переношу систему, которая под предлогом равенства лишает меня всего того, что принадлежит мне. Я не принимаю систему, которая возводит кражу в доктрину.

— Написано: «Собственность — это кража».

— Руссо был не прав, написав это. Собственность — это желание осуществлять ответственность от имени коллектива. Это осуществление обязанности делать, строить, создавать, растить, сажать, потом собирать урожай. Руссо видел поля только в момент сбора урожая, он видел фруктовые деревья только в пору, когда они склонялись под тяжестью яблок, груш или вишен, он видел виноградники только осенью, когда солнце золотит тонкие кружева, создаваемые листьями, среди которых прячутся тяжёлые фиолетовые грозди, чью сочность можно уже оценить. Собственность — это результат труда в течение месяцев, лет, поколений. Осуществление этой обязанности делает законным право собственности.