Последний полет - Маиссе Андре

Настоящее милосердие — взять человека за руку, проводить на его место, чтобы он мог сыграть свою партию в великом оркестре человечества. Настоящее милосердие — воспротивиться исключению другого, уважая в нём его собственное, то, что делает его отличным, то есть равным. Милосердие — чтить Бога, сотворяя себя таким, каким нас видят остальные люди. Милосердие — привнести цемент, который свяжет нас, позволит нашему Храму противостоять натиску человеческого эгоизма. Быть милосердным требует личного участия, это не то облегчение, которое делалось в Средневековье, когда можно было купить свою часть рая, когда можно было выкупить свои ошибки за определённую мзду кюре деревни. Милосердие не измеряется в унциях золота, оно не делегируется, оно не распевается на утренних и вечерних службах, у него нет первосвященников, имамов или пифий, этих святош, сделавших из милосердия увядшую грушу, которую передают другому, чтобы избавиться от необходимости предоставить ему возможность быть отражением Бога.

Мы утратили своё наследие. У нас не осталось ничего, кроме возможности умереть ни за что. Мы даже не можем пожертвовать собой. Нам остается только исчезнуть, надеясь, что о нас забудут.

Мы не смогли предохранить тонкую гармонию, в которой должна была существовать наша цивилизация. Мы вернулись к временам варварства примитивных племён, когда единство группы выковывалось вокруг тотема и гарантировало своё существование, используя разного рода табу, агрессии, которые подрывали это существование. Что сказали бы Гете или Шиллер, эти просвещённые умы, открывшие путь в современное общество, если бы увидели, как мы пресмыкаемся перед шляпой Гесслера, чтобы не быть побитыми камнями, причём не наемниками, но трусливой толпой, из которой никогда не вышел бы никакой Гийом Тель, чтобы поразить тиранов? Эти великие умы заложили основы общества, которое уважает жизнь человека, ценит культуру, негодует по поводу расправ с инакомыслящими. А сегодня они обнаружили бы общество, которое больше не умеет распознать Человека, которое игнорирует моральные авторитеты, созидающие общественные структуры, защищающие личность от произвола Власти. Разрушение наших исторических ориентиров, нашего наследия и наших христианских ценностей — этих плотин, защищавших от хаоса эгоистичных интересов и слепых страстей, открыло дверь для худшей из возможных тираний.

— Ты и впрямь веришь, что нам остаётся только исчезнуть?

— Да.

— Я думаю о своей матери.

— А она знает, чем ты занимаешься?

— Она надеется лишь на одно — чтобы я вернулся живой. Её не заботит, чем я занимался во время этой проклятой войны. Она хочет продлить своё существование через мою жизнь. Что до меня, я не создал жизнь, я её разрушил. Что я мог бы сказать матери?

— Мать родила тебя. Твоё искупление придёт от матери. Ты должен увидеть её, чтобы сказать ей об этом.

— И заставить её опять плакать? Нет, мы и так заставили плакать многих людей. Не будем же заставлять плакать и наших близких.

— Довольно-таки подло то, что ты сказал сейчас!

— В положении, в котором мы находимся, какая разница, в какой степени мы сволочи!

— У меня нет впечатления, что, исполняя приказы, я был подлецом.

— Те французы, которые повиновались полученным приказам, предали свою страну. Те, кто ослушался этих приказов, спасут свою страну. Какие же приказы мы должны исполнять, и каким приказам не следует повиноваться? Каким командирам мы должны подчиняться, а каких презирать? Как поступать нам, ставшим солдатами в силу обстоятельств? Продолжать расстреливать маленьких девочек, играющих с куклами на обочинах дороги?

— В начале войны тебя расстреляли бы за такие речи.

— В начале войны я им верил. Ты тоже верил нашему Рейху. Все мы верили Рейху. Ну а затем реальность понемногу открывала нам глаза. Я знаю теперь, что мы проиграли всё: и войну, и, особенно, наши души.

Раздался звонок. Короткие приказы.

— Неизвестный аппарат входит в нашу зону наблюдения с севера.

— Нет никаких плановых полётов, самолёт вражеский.

— Он один?

— Да, пока единственный.

— Перемещается в направлении строго на юг или юго-восток.

— Скорость?

— Большая. Это, очевидно, Lightning. Только они могут лететь с такой скоростью.

— Он один?

— Да.

— Сегодня утром не было бомбардировок?

— Нет, но разведывательные полёты с утра были с Корсики.

— С какой базы?

— Последнего принца.

— А, понял.

— Он слишком стар, чтобы летать.

Последовала большая пауза.

— Если это он, то, что он делает?

— Нельзя его сбивать. Говорят, что он не вооружён.

— Ну да, ты мне уже говорил об этом. Это американская пропаганда, я не верю в это.

— Это ты не смог выстрелить в самку оленя в лесах своей Баварии, это тебя так взволновала мысль о возможности встретиться взглядом с оленем, которому в конце концов ты сохранил жизнь, как же ты сможешь сбить его и оставить гореть в обломках его самолёта? В дыму, который поднимется к небу, возможно будут и остатки книги, которую мы не сможем никогда прочесть, поскольку ты её уничтожил. Так что будешь делать?

— Не раздражай меня своими дурацкими вопросами!

— Приказ на перехват ещё не получен.

Телефон снова зловеще затрещал.

— Один РЗ8 действительно облетел на малой высоте сектор Амберьё час тому назад.

— РЗ8 на малой высоте! Невозможно!

— Информацию подтверждаем. Самолёт летел с востока.

— Через Швейцарию? Хватит пить шнапс!

— У нас уже давно нет шнапса.

— Информацию подтверждаем.

— Правда? Ждём подтверждение.

— Что это всё значит?

— Возможно, самолёт, сбившийся с пути.

— Невозможно, все пилоты Р38 весьма опытные.

— Радарам трудно сопровождать самолёты этого типа. Антенны очень медленно покрывают горизонт на все 360 градусов, им не угнаться за эхо-сигналом, он ведь будет перемещаться со скоростью, превышающей 750 км в час, если ему придёт в голову лететь на уровне верхушек деревьев.

— Американцы не летают так низко. Это не американец.

— Ну, тогда это он.

— Он продолжает лететь в направлении юг — юго-восток, кажется, что он отлично знает, куда летит.

Долгая, бесконечная пауза, напряжённая и тяжёлая.

— Мне уже осточертели эти никому не нужные полёты. Война проиграна. Я хочу вернуться домой.

— Ты не сможешь это сделать, Шейдт, и ты это хорошо знаешь. Ты не спасёшься на своём такси. Тебя собьют, не успев объяснить почему. Мы уже мертвы, Шейдт. Просто наши часы отстают, это забвение, очередное задание или следующее это подтвердят.

И снова звонок.

— Группа бомбардировщиков приближается с юго-запада.

— Все взлётные полосы защищены.

— Приказываю немедленный взлёт. Перехват РЗ8.

— Ведущий?

— Шейдт.

Имя падает, как гильотина.

— Оставайся Ганс, ты самый молодой.

— Молодой для чего?

— Чтобы восстановить Германию потом, после войны.

— Ты ещё веришь в Германию?

— Я полечу. Франц, оставайся, поживи за нас.

— Ты не имеешь права.

— Мне наплевать. С меня достаточно, я уже сказал тебе об этом. Мне надоело указывать другим, что им предстоит полёт, видеть, как все вы улетаете один за другим, знать, что каждый раз будет один, два или три, кто не вернется, быть обязанным писать, писать матери, которая будет рыдать, невесте, которой наплевать и которая уже готова отдаться, а если ещё не отдалась, то завтра сделает это с американскими солдатами. Мне всё противно, всё отвратительно. Потом, когда мой каркас будет дымиться где-нибудь в Провансе, никто уже не будет указывать мне, что я должен делать. И наступит, наконец, покой!

— Пошли. По крайней мере, спасём наши такси от бомбардировок.

— Запуск моторов в 11‑23 для меня, 11‑24 для Шейдта. Мой позывной Вотан. Вылет в 11‑27, крыло в крыло. Потолок 10000 футов, потом поднимаемся до 25000 футов. Возможно, что будем засечены их радарами, но два самолёта не очень-то их возбудят. Направление юг — юго-восток, чтобы перехватить его на обратном пути к Корсике. Направление обратно — 342. Сейчас точно 11‑14 и 30 секунд... раз... два... три. 11‑15 ноль секунд.