Не прячьтесь от дождя - Солоухин Владимир Алексеевич

— Это правда, — засмеялся Тихон Степанович. — А как дома? У меня вот Шурка, сынишка…

— Живые все, здоровы. Да я ведь вчера Степаниду Ивановну похоронил. Я и пришел-то…

— Почему же не позвонил? Мы бы областной оркестр прислали. А то я знаю, какой в Ставрове оркестр.

— Она не хотела с оркестром.

— Кто не хотел?

— Степанида Ивановна.

— Так она же умерла! И потом, как же вы ее хоронили?

— За этим я и пришел.

Тихона Степановича то и дело отрывали от нашего разговора телефонные звонки, и он при мне успевал отдать несколько важных распоряжений, скоординировать действия нескольких областных организаций, отчитать нескольких областных работников. В стиле его работы было, как я давно уже заметил, ничего не откладывать не только на завтра, но хотя бы на десять минут. Выслушав телефонную просьбу и положив трубку, он сразу начинал действовать, нажимать клавиши аппарата, при помощи которого мог разговаривать с любым работником облисполкома, как будто тот находился здесь же, в комнате, вызывал секретаршу, давал ей задание связать его по телефону с тем-то и с тем-то. Летели звонки на заводы, на склады, в отдаленные районы области, совхозы и РТС. Где-нибудь за семьдесят километров в поле или на фабрике начинали искать нужного человека. Телефонные звонки разветвлялись по всей области, как древесные ветки, возвращались назад, пока задача не находила решение.

Так что на мой пересказ вчерашних событий ушло гораздо больше времени, чем требовало существо дела. Но все же я успел рассказать, что такова была последняя воля матери и что как сын я был обязан считаться с ее волей, более того, исполнить эту волю было моим сыновним долгом.

Я ждал, что Тихон Степанович прервет меня в моих мучительных изъяснениях и скажет, что все это пустяки и что не о чем тут беспокоиться. Но чем дальше я рассказывал, тем больше Тихон Степанович хмурился и краснел. Последнюю, так сказать, конструктивную, часть речи я едва выдавил из себя, потому что собеседника уже не было, а был только слушатель и даже не слушатель, а председатель облисполкома, выслушивающий очень неприятную для него просьбу посетителя.

— Дело сделано, Тихон Степанович. Я прошу одного только — чтобы вы не наказывали священника. Я его обманул, а он мне доверился. Во всем виноват только я. Но я же не знал, что такие строгости.

— Что ты наделал! — сокрушился Тихон Степанович, дослушав меня до конца, и, верный своему стилю работы, потянулся к клавишам аппарата. Он уже едва не нажал нужную клавишу, но передумал и снял телефонную трубку. Это можно было объяснить только одним: он хотел, чтобы я слушал их обоюдный разговор.

— Александр Иванович? Здравствуйте, Сушков.

Значит, он связался с уполномоченным по делам православной церкви при облисполкоме. «При»-то «при», но все же, видимо, и на некотором автономном положении, иначе у Тихона Степановича преобладали бы сейчас утвердительные и указательные, а не осторожно-вопросительные интонации.

— Ну, как у вас на церковном фронте? Порядок? Ну хорошо. Я хочу попросить об одном деле. Скажите, что мы сделали бы со священником, если бы он выехал в другую деревню на похороны? Ну, пригласили его, а он взял и поехал. Напомните мне порядок и правила на этот счет. Так. Лишение прихода? Категорически запрещается? Так. А если бы он к тому же сопровождал покойника от дома до кладбища? Сам знаю, что не может этого быть. Но если произошло? Запрещаются всякие богослужения под открытым небом? Так. На территории всей страны? Хорошо. Понимаю, понимаю.

Никогда Тихон Степанович не разговаривал по телефону таким образом, чтобы переспрашивать, повторять слова собеседника, будто глухой или не сразу понимает, о чем речь. Обычно он слушает молча и дает указание. Это он для меня повторял некоторые фразы Александра Ивановича, чтоб я почувствовал всю нелепость и безответственность своего поведения, осознал всю вину. Я и так осознал все, но тем не менее задним числом за вчерашний день холодело сердце. А если бы я приехал вчера за письменным разрешением? Ни в коем бы случае мне его не дали. Без бумажки я не решился бы пригласить отца Сергия. И что тогда? И некое сознание, что все уже для Степаниды Ивановны сделано и никакой уж Александр Иванович ничего во веки веков не сможет переиначить, сколько ни ругайся по телефону, наполняло мое сердце спокойствием и даже радостью. Я поймал себя на том, что не первый раз радуюсь в течение похорон. Радовался, когда удалось купить гроб, радовался, когда нашелся человек его оцинковать, а потом запаять. Радовался, когда его взяли в самолет, радовался, когда отец Сергий согласился поехать на похороны, радуюсь вот теперь. Те радости были в общем-то за себя, за избавление от хлопот, а эта, последняя, была за Степаниду Ивановну, спокойная и чистая радость.

Тихон Степанович между тем продолжал разговор.

— В доме? Наверно, и в доме служил. Народу? Наверно, все село. Не ночью же, не тайком хоронили. Что парторг колхоза смотрел? Не верится? Нарочно вас разыгрываю? Теперь послушайте меня, Александр Иванович. В селе Снегиреве есть у вас священник… (вопросительный взгляд в мою сторону) отец Сергий или как его там… Ну вот. Этот священник вчера выезжал в село Алепино и произвел там похороны. Сначала отслужил в доме. А потом сопровождал до кладбища и служил над могилой. Опять — не могло быть! Было. Вы послушайте, что я говорю. Что вы все — снимем да снимем! Вы послушайте меня до конца. Вы знаете, что в Алепине живет у нас писатель. Ах, даже знакомы? Тем лучше. Он вчера хоронил мать свою, Степаниду Ивановну, и привез на похороны этого… будь он неладен, отца Сергия. Ну, Владимира Алексеевича наказать мы не можем. У него в Москве своя организация есть, Союз писателей. Там они без нас разберутся. Кроме того, мать оставила ему завещание — похоронить ее со священником. Он как сын выполнял ее последнюю волю, Нет, вы послушайте, послушайте. С нашей точки зрения, это, конечно, безобразие, но они там… писатели! Владимир Алексеевич ему сказал, что у него есть разрешение от нас. Ну, некогда было. Вообще-то, конечно, безобразие. Так вот моя к вам личная просьба: вы этого священника сильно не наказывайте и прихода не лишайте, выговор или замечание, на вид, как вы там с ними поступаете. Это моя личная просьба. Владимир Алексеевич у меня, привет вам передает. Вот так. Ну, будь здоров, у меня все. — Тихон Степанович положил трубку.

— Как исключение, уладили. Но в следующий раз…

— Следующего раза не будет, Тихон Степанович. Мать-то у меня одна была, Степанида Ивановна. Похоронили вчера…

— Да. Это я уж заговорился. Извини. Косицына давно не видел? Как он там? На рыбалку бы, что ли, съездить?

1967

БУТЫЛКА СТАРОГО ВИНА

Мы сидели в просторной комнате маленького особняка, расположенного в дипломатическом районе Ханоя. Это, правда, не имеет никакого значения для той безделицы, которую я хочу рассказать, но если сам ее услышал в ханойском особнячке, то для чего мне придумывать и убеждать самого себя, что дело было где-нибудь в Варшаве, Софии или Будапеште. Я один самостоятельно путешествовал по Вьетнаму. Кто не проделывал столь занимательного путешествия, тому трудно понять, как я тянулся к каждому русскому человеку. Я ждал, как милость, вечера, когда можно пойти в ту или иную русскую семью и посидеть там, попивая прохладный напиток или даже простую воду из холодильника. (О наслаждение — кипяченая вода из холодильника!) К тому же у меня в гостинице не было установки, охлаждающей воздух.

Итак, мы сидели в просторной и, самое главное, прохладной комнате. Мой собеседник, хозяин, русский дипломат, давно уж не бывал в отпуске и, значит, скучая по Москве, угощал меня экзотическими и свойственными этому уголку земного шара винами. Естественно, что разговор наш на некоторое время переключился на вина.