Последний полет - Маиссе Андре

Почему ему не дали ружьё, которым он орудовал бы, как саблей, идя на абордаж глупости, на штурм бастионов обид, озлоблений и ненависти, прокладывающих борозды, в которые люди бросают семена собственного существования. Как сделать так, чтобы ночь, тающая при первых лучах дня, не унесла бы с собой хрупкие силуэты, играющие со спичками своих жизней. Почему не доверили ему пулемёт, чтобы он мог скосить вампира, раздувшегося от крови детей Испании.

Неожиданность штурма, средства, использованные при нём, должны были захватить неприятеля врасплох. Обмен ночными выстрелами был лишь хитростью — нужно было внушить республиканцам, что националисты твёрдо удерживали свои позиции, хотя сопротивление быстрому продвижению интернационалистов казалось весьма слабым.

Одна, затем другая бронемашина, сопровождаемые двумя грузовиками, пытаются спастись из этого ада. Белая вспышка в сотне метров от первой машины. У республиканской артиллерии было время скорректировать стрельбу. Машина подпрыгивает и валится на бок, тяжело взлетает и падает теперь навзничь, как большая толстая черепаха. Колесо ещё крутится в пустоте. Машина загорается. Вскоре она превращается в один сплошной костёр, который тщательно старается объехать первый из двух грузовиков. Он продвигается по диагонали и натыкается на громадный обломок стены, отвалившийся от церковной колокольни и заброшенный в середину главной улицы чередой взрывов, которые разнесли маленькое село. Грузовик опрокидывается на бок, вновь встаёт на колёса и разбивается около остатков фонтана, который украшал когда-то своим журчанием жизнь села. Вторая бронемашина, следовавшая на полной скорости за первой, сумела не наткнуться на оба каркаса. Она мчится вперёд, за ней второй грузовик, они стараются найти убежище в сосновом бору и в кустарниках, которые виднеются в трёх или четырёх километрах от села. Залпы миномётов не могут прервать их бегство.

Село взяли меньше, чем за два часа, почти без сопротивления. Все удивлены, счастливы, ошеломлены. Весть об этой молниеносной победе отозвалась эхом невообразимого ликования в частях интернациональных бригад и испанских резервистов, которых утомило длительное ожидание. Казалось, что отсутствие тяжёлых бронемашин никого не беспокоило.

— Эта молниеносная победа кажется мне слишком простой. Никогда не видел, чтобы эти бандиты так бежали.

— Да, весьма удивительно.

— Будущее покажет. Будете снимать?

— Да. Идите со мной. Мы расположимся с Вашей машиной с другой стороны, на склоне холма, который расположен напротив вершины, доминирующей над дорогой на Сарагосу. Я смогу отснять прибытие дивизиона в разрушенную деревню. Возможно, что республиканцы расположат там свои тылы, в то время, как их передовые части будут захватывать лесок на вершине. Если всё пойдёт нормально, мне удастся снять отличный фильм.

Складка местности кажется подходящей для того, чтобы поставить там камеру. Они растягиваются на ковре из сосновых иголок, устилающих землю, прислушиваются к шумам дня, пытаясь украсть у бегущего времени несколько мгновений спокойствия. Верни вынимает из рюкзака круг белого хлеба, толстенный, как тот, что приносил каждый вторник их булочник.

В Сен-Морис-де-Реман булочник приезжал к ним на велосипеде с тележкой, в которой лежал хлеб. Его сопровождала одноглазая немецкая овчарка. Велосипед описывал широкую дугу и останавливался в десятке метров от крыльца, на котором дремал старый тигровой окраски кот, потерявший хвост в неведомой битве. Кот медленно поднимал голову, чтобы взглянуть на собаку, выпрямлялся, выгибал спину, тянулся, устраивался на первой ступеньке. В нескольких метрах от него усаживался пёс, также внимательный и угрожающий. Казалось, что между двумя зверями с самой первой их встречи, когда пёс лишился глаза, было заключено перемирие.

Потом булочник уезжал. Оба животных поворачивались спиной друг к другу, демонстрируя взаимное презрение. Один убегал с хозяином, другой продолжал мечтать о новой схватке, о какой-нибудь заблудившейся мыши, попавшей ему под лапу, он мог бы долго играть с ней, прежде чем прикончить её решающим ударом когтей.

— Вы когда-нибудь видели, чтобы кошки нападали на собак?

— Никогда. Кусок хлеба? Сейчас бы добрый багет, который я покупал каждое утро в конце Ля Муфф, но и этот пригодится.

— Согласен. Он напомнит мне детство.

— У меня есть еще несколько кусков ветчины.

— Настоящий пир!

— И немного вина.

Он поднимает кожаный бурдюк, одной рукой подносит его к своему плечу, наклоняет и тонкой струйкой наливает вино — жёсткое и терпкое, как горящие камни на тропах, на которых они сталкиваются с бессмыслицей этой войны. Струя бьёт по горлу. Он пьёт маленькими глотками.

Ему дали оружие — револьвер. Он достаёт обойму, проверяет затвор. Вынимает пули, одну за другой, выталкивая их указательным пальцем, ощупывает, затем заворачивает в старую жирную тряпку. В его руке обойма не такая весомая. Снова вставляет обойму, затем — затвор, прячет револьвер в кобуру, прикреплённую на его поясе. Он снова свободен.

Местность перед ними заполняется многочисленными чёрными пятнами. Республиканская армия рассыпается совершенно беспорядочно, готовясь продолжить наступление. Поднимается лёгкий ветер. Длинные цепи мулов, тяжело гружённых, расчерчивают склон холма, который маячит перед ними. Изуродованная снарядами дорога, которая вела к разрушенному селу, забита колонной трясущихся на ней грузовиков, казалось, что им вовсе не хотелось тащить пушки. Группы солдат в разных униформах продвигаются без видимого порядка по ровной местности.

— Страх вызывает жажду.

— Перед боем всегда появляется страх, — говорит солдат, которого послали сопровождать их.

— Мне хочется пить после боя. Бой вызывает у меня жажду.

— Вы поляки? — спрашивает солдат.

— Нет, я американец, он француз.

— Странно. У вас лица польские.

— В штурмовой бригаде много поляков, русских и французов. Никогда не видел американцев. Ты уверен, что ты американец? Ты не похож на американца.

— Возможно, что не похож, но я всё же американец. А ты откуда?

— Я был бухгалтером в Барселоне.

Солдат мал, худ. Он не брился два или три дня. Впавшие щёки. Несколько волосинок на острие его подбородка придают ему вид эдакого Дон Кихота, которого из-за пенсне, посаженного на длинный и острый нос, можно было бы принять за интеллектуала, вышедшего только что из заднего двора подпольной типографии.

— Ты из Ламанча.

— Как Вы догадались?

— Не знаю. Инстинкт.

Человек опускает кусок хлеба в стакан с вином. Ищет в кармане своей полевой формы кожаный кошелёк и прячет его под мышку. Достаёт из другого кармана небольшой плоский пакет, осторожно вынимает тонкий листок прозрачной бумаги, кладёт на ладонь левой руки. Правой рукой копается в кошельке, вытаскивает из него горсточку табака, аккуратно насыпает поперёк бумаги. Свертывает сигарету. Она прилипает на целых полчаса к его губам, прежде чем он решается зажечь её.

Антуан хотел бы спросить его, что он делает здесь, почему прибыл сюда, кого оставил дома, задать ему ещё тысячу вопросов, чтобы понять, что таится в складках души человека, готового пожертвовать своей жизнью, почему согласился на то, чтобы страница его судьбы была перевёрнута у подножия этого холма, название которого ему было неизвестно до самого вчерашнего дня. Чего стоили эгалитаристские рассуждения салонных утопистов по сравнению с его жизнью, жизнью ребенка, который не появился бы на свет, с лепетом маленькой светловолосой девчушки, которая играет с тряпичной куклой, либо с щебетом малыша, рассказывающего о якобы пережитых им приключениях по дороге из школы домой, которая проходила в тени баобабов в стране Жекс.

О чём ведал этот бухгалтер из Барселоны в тот момент, когда известие о смерти малознакомого коллеги по работе, с которым случайно встречался в коридоре этажа, куда он обычно не заходил, стало предметом яростных дискуссий в столовой. Скромный и малоизвестный офисный чиновник буквально преобразился в атмосфере неистовой экзальтации в героя какой-то героической поэмы о борьбе за иберийскую независимость. Чем руководствовался незнакомец, обратившийся к нему: «Едем?». И он ответил: «Да». Тогда, подобно деревенским уткам с подрезанными крыльями, у которых пролёт диких уток вызывает зависть, ты загорелся мечтой бежать в края, доступные лишь ласточкам, пролетающим над твоим убогим прозябанием, чтобы вдруг обнаружить, что лихие кавалерийские атаки в погоне за славой ограничивались утомительными маршами по навозной жиже, в которой быстро тонут все иллюзии.