Последний полет - Маиссе Андре

Нужно ли было объяснять, что нельзя, спекулируя на готовности к риску, выдавать ничтожество бесполезных жертв за служение долгу. Это желание убежать от повседневной реальности исходило из достаточно банального и широко распространённого предрассудка, согласно которому суп под деревенскими платанами по другую сторону холма вкуснее, что у соседа и подушки на кровати более пушистые, что грозди на другом винограднике более сочные, сахаристые, а в их аромате мёд смешивается с боярышником и лесной ежевикой.

Нужно ли было объяснять, что настоящими героями были те, кто строит дома, топит печи, те, чьим трудом работают заводы, скрипел мел на школьных досках, те, кто рожает и никогда не оставляет детей на их длинном жизненном пути, кто не хочет, чтобы они оказались в когтях хищников, продлевающих своё существование, лишая жизненного тепла своих соседей. Можно ли считать подвигом разрушение домов, в строительство которых было вложено столько времени и любви. Как грустны были стены разрушенных домов, украшенные обоями, которые так понравились женщине, что она соорудила из них небо в детской, они с мужем выбрали эти обои после долгих колебаний и клеили их вечером после трудных рабочих дней. Дубовая лестница, приставленная к стене, больше не вела на чердак, где сгрудились воспоминания стольких людей. Мудрёные стратегии завоевания власти, чтобы осчастливить народы, не учитывали того, что между стропилами провалившейся крыши плюшевый мишка будет напрасно ждать возвращения своего маленького товарища по играм, убитого одной из бомб.

Отправившись на один из фронтов войны, о которой мало что знали, они встретили по пути немало людей, вовлечённых, как и они, в эту катастрофу. Стараясь убежать от пошлости повседневности, занятой созиданием несовершенного мира, они отныне стали невольными и повседневными свидетелями разрушения мира, детьми которого были, хотя и отказывались от его наследия. Увлечённые наивным поиском потерянного рая, они день за днём обрекали на гибель свои корабли, на которых хотели вернуться к истокам, сотворившим из них людей. Отрезанные от всех, оболваненные дешёвой демагогией пустозвонов, они плелись к грустному будущему: макияж волшебного праздничного вечера потёк, уступая место бледной маске постаревшей подруги. Подобно баранам Панурга, они поверили безумцам, что, подобно титанам, способны одним взмахом крыла пересечь пространство, ведущее к Всемирному городу. Они даже не жаловались. Похоже, уже смирились с тем, что никогда им не достичь другого берега океана, где белый песок отражается в опаловой лагуне рая иллюзий. Протянут ли они ноги в ящиках, сколоченных их четырёх плохо подогнанных досок, либо их сложат одного за другим в длинной траншее и вернут в безвестность земли?

Антуан не ощущал в себе ни смелости, ни, особенно, права судить их, упрекая в том, что на какой-то миг они позволили себе поверить в существование синей птицы, которую он когда-то встретил, пытаясь найти убежище от разбушевавшейся стихии. Где-то в закоулках его памяти хранилось воспоминание об этом.

Нужна долгая жизнь, чтобы создать человека. Нужно много времени, чтобы выковать пламя в душе человека на наковальне, форма которой вырабатывалась длинной чередой умельцев — созидателей культуры народа. Нужно много времени, чтобы сплести хитрую вязь дружбы многих людей, созидающих человеческую личность. Напротив, достаточно удара случайной молнии, чтобы уничтожить труды человека, следующего примеру Бога, чтобы заставить смолкнуть его симфонию.

Дыхание разума когда-то разбудило их на ранней прозрачной заре, чтобы превратить глину их тел в россыпь звёзд, чей блеск обречён был погаснуть в грохоте безумного потока железа и стали.

Свет расползался длинными пятнами, захватывая все извилины холма напротив, наполняя их спокойными красками, контрастировавшими с бурей, бушевавшей здесь несколько часов назад. На какой-то миг возникало впечатление некоего хрупкого равновесия, когда достаточно было малейшего дуновения, чтобы оно снова нарушилось.

Неожиданно где-то под вершиной холма взорвался чёрно-коричневый фейерверк. Прочные здания одинокой фермы рассыпаются. Затем следует глухой и дальний взрыв. Поднимаются клубы дыма, похожие на каменные гейзеры. В прозрачном небе появляются гигантские мухи. Они тут же исчезают, затем снова и снова поднимают до неба длинные тёмные и тонкие всполохи, которые, падая снова на землю, превращаются в длинные параболы. Гигантские зелёные и серые скарабеи суетятся вдали в кустарниках, извергая огонь из своих щупальцев-антенн. Поступательным широким маршем эти пятна продвигаются к революционным войскам, застигнутым врасплох. Неожиданно резкий алый свет освещает одно из уже разрушенных зданий маленького поселка, в котором расположились на отдых почувствовавшие себя в безопасности республиканцы. Вскоре там показались языки пламени, которые смешиваются со стремительными клубами дыма и пыли. Националисты, затаившиеся на лесной опушке, бросаются в массированную контратаку при поддержке своей авиации.

Республиканское наступление оборачивается разгромом. Чёрные пятна бегут отовсюду, залегают, вскакивают и снова бегут, затем снова залегают. Иногда маленькая чёрная точка замирает, не обнаруживая более никаких признаков жизни, как будто её заморозила волшебная палочка. Опереточный героизм маленьких чёрных пятен беспомощен против чудовищной военной машины, с которой Антуан столкнется через несколько лет в небе Арраса.

Интернационалисты отступают под раздирающий душу вой снарядов, осколков металла, свистящих повсюду. Они уже не способны наступать, они уже не могут сделать и шага за железный занавес, обрушившийся на них. Им остается отступать или погибнуть.

— Я бегу туда, — говорит им барселонский бухгалтер. — Я должен быть вместе с моими товарищами.

Невысокий силуэт удаляется. Несвежие брюки, пара грязных башмаков. Он идёт с непокрытой головой, сдвинув на плечо кепку. В одной руке он держит ружьё, кобура револьвера болтается на бедре. Он идёт словно сомнамбула, стараясь удержать равновесие на канате своей судьбы. Вот он уже исчезает за камышами, словно ищет случайную пулю, которая отправит его в небытие.

Их Роллс стоит за ними, замаскированный кучей веток. Они прячутся там же. Мощный рокот 12 цилиндров мотора ободряет их. Они переваливают на другой склон холма и исчезают под листвой оливковой рощи, направляясь к штабу Интербригад.

— Немедленно покиньте сектор, — советует им командир Бригады между двумя приступами гнева. — Мне нужен был дивизион. У меня же и бригада с трудом набирается. Танкисты остались внизу, из трех батальонов, которые мне были преданы, один я точно потерял. Плевать я хотел на их стратегию полишинелей. Им нужно было хотя бы на миг появиться здесь, на поле боя, чтобы увидеть, как на самом деле обстоят дела, вместо того, чтобы давать свои идиотские приказы. Теперь у меня полно дезертиров. Как только мои политкомиссары хватают их, тут же пулю в затылок. Как иначе я должен поступать. Мы в дерьме. Убирайтесь отсюда до того, как их каток раздавит нас всех. Вы не имеете права погибнуть, Вы — писатели, вам придётся свидетельствовать, когда занавес будет опущен.

Солнце медленно исчезает за горизонтом. Обесцвеченные тучи раскрашивают небо многочисленными розовыми и красными лепестками герани. Длинные лиловые борозды разрывают фиолетовые тюлевые занавеси, за которыми небо переходит от бледно-голубого к светло-серому. Воздушный поток маленьких молочных мазков покрывает горизонт. Оранжевая дымка растворяется в фиолетовом занавесе заката, который вскоре окрасится в цвета ночи.

Машина с трудом продвигается по каменистой почве вдоль тропы, уходящей вглубь сосняка, покрывающего весь склон горы, которую они стремятся быстрее покинуть. Поворот следует за поворотом. Извилины некоторых из них достаточно широки, чтобы могли разъехаться две телеги. На других едва хватает места, чтобы проползти между скалистой стеной и головокружительным обрывом, в глубине которого можно различить пение цимбал, задающих темп бегущему потоку. Старый мост с единственной яйцевидной аркой позволяет им перебраться через пропасть. Постепенно спуск становится более плавным.