Последний полет - Маиссе Андре

— Из Кампо дель Карабансель.

— Ты напоминаешь мне старый немой фильм, я видел его после войны в маленьком мрачном городишке на Луаре, когда пытался продать там грузовики. У тебя голова точно, как у героя того фильма, военного летчика.

— И что случилось с твоим пилотом?

— Понятия не имею. Он кажется был ранен, его отвезли в госпиталь, а там красавица медсестра...

— Американка, надеюсь, — вступает Берни.

— Как тебе нравится. Она его лечит. Он влюбляется...

— Они поженятся и нарожают кучу детей.

Берни перебивает их:

— Всё не так, она предпочитает ему итальянского офицера.

— Ты забыл часть фильма. А до этого он подцепил желтуху! — добавляет Дуррути.

— Как всё прошло? — спрашивает анархист у американца.

— Нам удалось отснять всё сражение. Зачем атаковать в лоб такую позицию? Какой сукин сын заварил эту кашу? Как же можно быть таким кретином?

— Послушай, товарищ, говори потише. А если весь зал решит, что я согласен с тобой? Понимаешь, в какое дерьмо ты меня толкаешь. Не могу же я публично ругать своих генералов! — встревожился испанец.

— Бары — единственное место, где можно сказать, что думаешь. Никто нас не слушает.

— Вы кинематографист или журналист? — спрашивает Антуан.

— Почему ты спрашиваешь? Ты этого не знаешь?

— Нет, не знаю. А разве важно знать людей, с которыми собираешься выпить, поспорить и, в конце концов, расстаться?

— И ты тоже не знаешь?

— Не знаю и знать не хочу. Напротив, меня весьма интересуют два блока сигарет в его чемоданах, — отвечает Берни.

Дуррути поглядывает то на одного, то на другого с явным удивлением.

— На земле не найти и десятка типов, вроде Вас, и надо же именно я должен терпеть эту пару только потому, что сейчас они находятся в Испании!

Они переглядываются. В их взглядах читается тот же вопрос: кто же на самом деле этот третий, с которым их неожиданно свела жизнь? Кто этот двойник, повстречав которого они уже не смогут быть вдвоём. Примет ли теперь новый оборот их поиск самих себя через всех остальных? Не окончится ли этот поиск, который они не хотели прекращать, из-за какого-то стакана джина?

— Поскольку, как я предполагаю, нам придётся совершить небольшую прогулку в ближайшие дни, то предпочёл бы знать, с кем имею дело. До сих пор никогда не отправлялся на серьёзное дело, не зная, кто идет со мной.

— Выходит, самый великий современный американский писатель не знает самого большого современного французского писателя, а тот, в свою очередь, не знает его. Но чем Вы занимались хотя бы через день в Париже, если ни разу не пересеклись в Баре Рица или в Closerie des Lilas?

— Вы...

Раздались три взрыва смеха, оглушительные, почти неприличные в осаждённом городе.

— Простите меня за сказанное. Вовсе не хотел Вас обидеть.

— Как Вы расстроены! Американская литература простит Вам Ваши слова после предстоящего нам турне.

— К Вашим услугам!

— Ну ладно, тогда ни Вы, ни я — мы вовсе не писатели!

— Главное, не говорите об этом моему издателю, он лишит меня хлеба насущного!

— В таком случае плачу я! — бросил главный анархист.

— Позволь, Дуррути. Почему всего лишь одно турне? Пабло! — американец подзывает гарсона, — А ну-ка расстарайся, найди для нас бутылочку бербона [35].

— Не забудь, завтра рано вставать.

— Завтра — это другой день.

— Я нашёл машину, которая тебе понравится, — объявляет Дуррути. — Роллс [36].

— Для анархиста ты совершаешь нечто великое. И как ты её достал?

— Товарищи очистили английское посольство. В гараже стояли две или три такие машины.

Улица перегорожена баррикадой, скромная стена из булыжника, позади неё анархисты водрузили три или четыре кресла, изъятых у покойного административного совета некой фирмы, которая якобы эксплуатировала народ. Три кресла заняты. Тень от карабина возникает вдруг на стене напротив.

— Документы!

Довольно забавно видеть анархистов, требующих предъявить удостоверение личности — эти реликты строя, который они хотят разрушить, но на которые опираются, чтобы воцарилась другая форма авторитаризма. Тот, кто похож на их начальника, приближается к неровному свету уличного фонаря и принимается тщательно изучать документы.

— Можете пройти, но будьте осторожны. Сообщают о фашистах.

Нарастающий глухой рокот прерывает ответ. По разбитому шоссе медленно продвигается колонна грузовиков, направляясь к вокзалу, где грузятся части, отправляющиеся на фронт, линия которого проходит по сердцу людей, хотя штабные и думают, что считывают её с карт. Продолжается дождь. Они едут вдоль лабиринта стрелок и путей. В составах из вагонов, укрытых коричневым и зелёным брезентом, стальные чудовища. Неясный свет пробивается из одинокого домика в середине платформы.

Он мерцает мгновение, затем пропадает в ночи. На платформе суетятся тени, грузящие пушки, пулеметы, ящики с боеприпасами. Погрузка идёт в полной тишине.

Антуан вспоминает о разноголосом гаме на платформах Буэнос-Айреса. Здесь же, ни песни, ни крика, ни слова. С трудом можно разобрать иногда глухой шум ящика, слишком небрежно поставленного на деревянный настил вагона. Никаких ободряющих или завораживающих песен, никакой воинственной музыки. Война здесь грязная. Сражаются против братьев, родственников, соседей.

— Завтра отправляемся на машине к фронту, если хочешь, к линии, которую они принимают за фронт. Они предусмотрели там начало наступления, которое должно привести их к победе.

Берни шепчет эти слова так, как будто не желает сломать стену молчания, которое уже окутывает этих людей вечным саваном.

— Не зажигайте огонь, пока не закроете плотно стекла дверцы. Напротив гостиницы милиционер получил приказ гасить любой свет из своей винтовки.

Антуан вспоминает о городах, над которыми пролетал ночью. Сверкающих десятками тысяч звёзд — маленьких маяков жизни, выстроенных в параллельные линии, уходящих в пустоту или выписывающих замысловатые арабески. Где-то в глубине несколько солнечных вспышек создают геометрический узор, смысл которого понятен лишь посвящённым, а он толковал, как признак освещённого кафе. Перед ним посадочная полоса, означавшая конец его грёзам и начало ожидания отплытия к новым горизонтам.

На дороге в обратном направлении проходят грузовики с погашенными фарами. Они направляются в горы. Слышен треск мотора мотоцикла. Темнота прячет пыль, поднятую колонной. Однако можно догадаться об её присутствии по вкусу пыли, оставленной на губах. Какая-то машина несётся в противоположном направлении. Время от времени вспыхивают короткие очереди её фар, помогая найти путь сквозь встречную колонну грузовиков. Всполохи жёлтого света выхватывают из тьмы разного рода силуэты. Идущие впереди колонны бронемашины, тяжёлые железные черепахи, ощетинившиеся пушечными стволами, грузно останавливаются. По колонне проходит дрожь, подобная длинной волне, постепенно вздымающей поверхность моря, вся колонна останавливается. Один за другим грузовики замирают под скрип тормозов. Иногда необходимость пропустить другие машины вызывает несколько возмущённых возгласов. Одна, вторая, а вскоре и третья санитарная машина пересекаются с колонной, продвигаясь быстро, но осторожно. Короткие сигналы клаксонов, это штабные машины, узнаваемые по их красному флагу, грязные, разбитые, измазанные коричневыми пятнами, свидетельства пережитого машиной, стараются обогнать колонну. Свет фары освещает на миг кузов грузовика. Он замечает грустные, застывшие, хотя и непохожие, лица солдат, такими настоящими они не осмеливаются предстать в свете дня из чувства стыда или страха, но только до мига, когда бомбардировка или атака заставляют забыть обо всём. Тогда все погружены только в себя. Кто будет вглядываться в лица других, когда страх сковывает душу, вызывает колики в животе, а тошнота подходит к горлу.