Вскормленная - Бродер Мелисса

– Ну? – спросила Мириам.

– Влажно.

– И?

– Сочно.

Но самое мое любимое – это курица в кунжуте. Мне нравится, как сладость контрастирует с пряностью, и что нет в ней овощей. Мне теперь вообще никакие овощи не нужны. Это такой декаданс – обвалять курицу в кунжуте и муке и пожарить в соусе, от которого жиреют. Вот что придает ей дополнительную восхитительность: знание, что под всеми этими углеводами и жирами – курица, бывшая здоровым питанием, но переставшая им быть во имя вкусности. Это вроде как сказать этой курице: а шла бы ты нах. Всему миру сказать – шел бы ты нах!

– Ну меня нах! – провозгласила я, празднуя очередной откушенный кусок.

Мириам засмеялась, глотнула из «Чаши скорпиона». А потом боком своей палочки для еды взрезала кусок курицы, элегантно и с неторопливой точностью, будто торопиться совершенно некуда. Времени навалом и будет навалом.

Она глянула на тарелку взглядом полководца, разрабатывая стратегию, составляя план. Сперва должно произойти это, потом вот так и потом вот так.

Мириам взяла ленту лапши, обернула вокруг курятины, сверху кусок яйца из жареного риса. Все это она обмакнула в сэкономленный соус от курицы и семена кунжута на краю тарелки. Потом поднесла к губам, закрыла глаза, снова их открыла и впилась зубами. Я смотрела, как она задумчиво жует.

– Ты заинтересовалась моими палочками, кажется, – сказала она.

– Мне нравится, как ты ими ешь.

– Да, это я умею, – ответила Мириам.

– Умеешь.

– Хочешь, тебе сделаю кусочек?

– Давай.

Она своими палочками сделала мне такой же кусок: курица, лапша, яйцо, соус. Я своими палочками взяла этот кусок с ее тарелки. И положила в рот.

– Жуй теперь, – велела Мириам.

– Мммм!

– И как тебе вкус?

– Чудо, – сказала я. – Полная одновременность курицы и яйца. В смысле, что было раньше? Ничего!

– Ага. – Она засмеялась. – И?

– Я имею в виду, как их лента лапши обнимает обоих и одновременно.

– Я поняла. А теперь глотай.

Я проглотила.

Она, гордая собой, сделала следующий кусок – себе. А когда поднесла его ко рту, глянула на меня этими глазами синего льда. «Твою ж мать, – подумала я. – Эту девочку я могла бы любить».

А рядом с ней все еще горела тарелка пу-пу. Это была большая деревянная миска с вороненой решеткой по центру, откуда исходило ровное синее пламя. Синева его была обрамлена красным.

Я смотрела на огонь. Прищурилась, чтобы он превратился в два языка пламени, в двойняшек. Потом моргнула, и он снова стал единым. Я видела, как там что-то горит, какая-то обугленная маленькая штучка – может быть, шкурка от яичного рулета. Но чем дольше я смотрела, тем больше эта штука выглядела живой – как крошечная фигурка сжигаемого на костре. Было туловище, была шея. И череп. Только хотелось надеяться, что это не дурной знак.

«Просто крошка яичного рулета, – сказала я себе. – Ты пьяна».

Но трудно было избавиться от ощущения, что это был человек, символ чего-то предостерегающего. Это была я? Это я сгорала на огне? Чувствовала, что распадаюсь, отделяюсь от себя. И все мои мысли и убеждения, все мои мелкие хитрости и интриги – что они такое? Чтобы успокоиться, я стала мысленно складывать числа: 365 и 780, 1250 и 195. Но не могла вспомнить, как это делается. Ничего сложить не получалось. И мое уверенное знание, что есть что – превратилось в пепел.

Странное было ощущение ужасного одиночества посреди людного ресторана. Мне хотелось встать, выбежать в туалет, попытаться все это выблевать. Но ноги не держали, и я осталась сидеть.

Поставив локти на стол, я стала глубоко дышать. Поднесла руки к глазам – пламя было еще видно в просветах между пальцами. Я насчитала восемь языков.

– Все в порядке? – спросила Мириам.

– Я менора, – ответила я.

Она засмеялась, и я вместе с ней, и тогда мне стало легче. Я не сгорела дотла.

Мне стало спокойнее.

На банкетке возле нас, заметила я, сидят сценографы, едят лапшу с больших тарелок и оживленно разговаривают. Я почувствовала, как нарастает во мне нежность к ним. Мне нравилось, как они разговаривают. Как лапшу едят.

За столом хасидов один встал произнести тост. Остальные зазвенели ложками по бокалам. И эти люди мне тоже нравились. Сверху из динамиков неслась музыка, и она казалась мне красивой. То ли Бетховен, то ли Моцарт, или еще что… и я засмеялась, поняв, что это на флейте пана играют Smooth Сантаны.

Произносящий тост провозгласил:

– Лехаим!

Сидящие за столом хором ответили:

– Лехаим!

Золотой дракон выдул клуб дыма. Флейта Пана прибавила силы.

– Эй! – донесся голос Мириам. – Ты наелась?

Я обдумывала ее вопрос минуту.

– Да, – сказала я. – Наелась.

Глава двадцать шестая

На улице, по дороге из «Золотого дракона» в кино, Мириам разломила печенье с предсказанием. Уже стемнело, но тротуар был освещен фонарями.

– Вы умеете справиться с любой ситуацией, – прочла Мириам вслух.

– Это правда? – спросила я.

– Не сомневайся, – ответила она, хрустя печеньем и роняя на грудь водопад крошек. – Печеньки не врут.

– Всякий, кто тебя видел в работе, когда в «Йо!Гуд» наплыв публики, никогда с этим спорить не будет.

– Ну, у меня была работа и погорячее, чем в «Йо!Гуд», – возразила она.

– Правда?

– Вожатая в летнем лагере. Пять сезонов.

– Круглосуточный?

– Дневной. Лагерь «Шимшон» в Беверли-Гроув. Самый младший отряд. Рисование, поделки, баскетбол. Я классный защитник.

У нее на платье морщины там, где нависали складки живота, когда мы сидели в ресторане. Когда она идет и колышется, застрявшие на платье крошки сползают с груди в эти морщины.

Пытаюсь себе представить, как она играла в баскетбол.

– Игры с парашютами, плавание, – продолжала она. – Два раза надо было этих паршивцев спасать, чтобы не утонули.

– Ух ты!

– Ага. Открой свое печенье.

Я послушалась, щелкнула, открыв печенье, и прочла предсказание вслух:

– «Дорога ведет вперед. Ожидаются задержки», – прочла я. – Класс. Это, конечно, о пробках?

– Угу.

– На самом деле идеальное предсказание для Л-А, если подумать. «Избегай дороги 405 и живи счастливо!» Вот мое предсказание.

Мириам засмеялась.

– «Избегай 10-восток между пятью и восемью вечера!»

Я сложила две половинки печенья и стала ими говорить, будто птичьим клювом, сводя и разводя их: «Думаешь, так просто доедешь до Санта-Моники утром в четверг? – спрашивала птица. – Ни фига. А про Уилшир даже и не думай. Приятного тебе будущего».

Мириам засмеялась сильнее.

– Перестань, – сказала она, отфыркиваясь и утирая лицо. – У меня небось вся морда в помаде?

– Нет, – ответила я, жуя печенье. – Ты ее всю слизала за ужином.

– Вот как? Хочу опять накраситься.

Мы остановились у витрины мебельного магазина – он был закрыт, но изнутри ярко освещен. Мириам достала помаду из сумки – маленькой бирюзовой кожаной, как у старой дамы.

– Можешь опять меня накрасить? – спросила она. – А то вид жуткий.

– Не вопрос.

Я придвинулась к ней в желтом уличном свете. Так близко, что чуяла запах соевого соуса, чеснока, сладкого перегара в ее дыхании. Мириам подавила отрыжку, мы обе засмеялись. «Не стесняйся, – хотелось мне сказать, – рыгни, ты мне нравишься, и воздух в тебе, вся ты». Но я в этом желтом свете ничего не сказала.

Над нами был навес, а над ним нависала пальма, будто это была какая-то двойная хупа, и калифорнийский бог благословлял нас, и говорил калифорнийский бог: «Да, дщери мои».

Я подумала, не поцеловать ли ее, вот тут прямо на улице, лизнуть этот изгиб верхней губы, присосаться к ней изнутри, и это слово у меня гулко отдавалось в мозгу: дщери дщери дщери дщери. Но я только накрасила ей губы помадой, накрасила быстро, потом шагнула от нее, из круга света, и сказала: