Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ) - Лыжина Светлана

— Прежде всего вы должны как можно скорее научиться говорить по-русски. Я хочу, чтобы мои дети общались с вами не только на французском, но и на родном языке.

— Да, конечно, — пролепетала Машенька, вновь изобразив сильный акцент.

— Не перебивайте. Я еще не закончил.

— Простите…

— Также вы должны выучить все необходимые разделы по географии. Ваши знания весьма посредственны. Я назову вам пару дюжин книг, которые вы должны будете проштудировать. Все они есть в домашней библиотеке. Даю вам на их изучение месяц. Потом я сам проэкзаменую вас. И, возможно, после этого допущу вас к обучению моих детей географии.

— Хорошо, — кивнула Маша, понимая, что, в отличие от русского языка, это задание было для нее довольно сложным и явно могло потребовать больших усилий. Но она была готова к этому, только бы остаться в этом большом, теплом и богатом доме.

— Вы должны придерживаться четкого расписания дня, — важно продолжал Невинский. — И учить этому детей, поскольку мне не нравится, когда в доме нет порядка. Все должно быть по часам.

— Да, я понимаю, — кивнула она.

— То, что вы умеете музицировать и рисуете, делает вам честь. Я думаю, игре на клавесине стоит учить только Наташу, это моя младшая дочь. А Колю, пожалуй, рисованию. Но это мы еще обсудим позже.

— Как скажете, Михаил Александрович.

— Теперь ступайте к Прокопу. Я дал ему на ваш счет указания. Он покажет комнату, где вы можете жить со своим сыном. Завтра я жду вас здесь, в моем кабинете до завтрака. Я дам вам более точные указания. Вы свободны.

Маша молчаливо кивнула, сделала реверанс и быстро покинула кабинет.

На следующее утро она проснулась в мягкой постели от трелей птиц за окном. Открыв глаза, она вспомнила все произошедшее вчера и то, как Невинский разрешил ей служить в его доме, хотя изначально она видела, что он не хотел оставлять ее. Не желая опоздать на службу в свой первый день, Маша встала с постели и подошла к кувшину с водой для умывания, который стоял в небольшом тазу на туалетном столике.

Еще вчера, около девяти вечера, узнав от Прасковьи, где находятся усадебные бани для прислуги, Маша с Андреем сходили туда. Они с удовольствием вымылись в теплой воде, которая еще оставалась в парилке в это время, и впервые за долгое время ощутили себя чистыми и довольными. Оттого сейчас, откинув за спину длинные густые пряди, высохших за ночь волос, Машенька быстро умылась, тщательно протерев лицо полотенцем, что лежало рядом. Затем она, стараясь не шуметь, осторожно прошла в небольшую комнатку, расположенную в правом углу за небольшой дверью. Бывшая спальня для прислуги теперь стала уголком Андрея. Мальчик спал в своей уютной кровати, и Маша решила пока не будить его.

Она вернулась обратно в комнату, ступая босыми ногами по прохладному полу, совершенно не ощущая неудобства, поскольку еще со времени цыганского табора привыкла ходить босой. Да, теперь ее ступни снова были нежными и мягкими и не имели той жесткой подошвы, как ранее в таборе цыган, но все равно они остались закалены и совсем не боялись холода.

Девушка невольно остановилась около кровати и еще раз с наслаждением огляделась.

Комната была небольшая, но чистая, уютная и хорошо обставленная. Выдержанная в голубых и серо-белых тонах, она дышала теплом и спокойствием. Небольшая высокая кровать с балдахином, туалетный столик, ширма, канапе, два кресла и зеркало казались Маше неким чудом, о котором она давно уже позабыла. Она так долго скиталась по свету, словно бродячая собака, без крова и человеческих условий прожития. Так давно она привыкла спать под открытым небом и умываться из ручья, что сейчас, попав в эту домашнюю уютную усадебную комнату, чем-то напоминающую спальни в особняке ее родителей, Маша чувствовала, что сердце наполняется радостью и покоем.

Вновь опомнившись и понимая, что не стоит терять драгоценное время, она проворно облачилась в строгое, простое коричневое платье, которое вчера предусмотрительно достала из небольшого саквояжа, и принялась за прическу. Она расчесала густые пряди волос и, заплетя их в толстую, высокую косу, завернула ее в тугой цветок на затылке. Ее волосы были довольно густы, потому даже в этой простой прическе, производили впечатление. Зачесав влажной расческой некоторые непослушные пряди, Маша удовлетворенно осмотрела себя в зеркале и, надев туфли, вышла из комнаты.

Она знала, что должна пойти в кабинет Михаила Александровича, как он и велел ей вчера, оттого спустилась на первый этаж особняка и сразу же направилась в нужную сторону. Однако, уже подойдя к двери его кабинета, невольно стушевалась. Хотя Маша уже дважды говорила с хозяином дома, теперь она все равно опасалась заходить в его кабинет и отвлекать его от дел. Ведь еще вчера она отчетливо определила нрав Невинского: строгий, жесткий, властный и требовательный. Да, она знала, что он велел ей зайти до завтрака, который начинался в девять, но все же робость и некая боязливость овладели ею. Впрочем, она понимала, что должна решиться и выполнить его приказ, дабы остаться служить в этом доме.

Глубоко вздохнув, Машенька непроизвольно оправила юбку и постучалась. Ей ответили. Она распахнула массивную дверь и вошла. Невинский, как и накануне, сидел за столом. Только сегодня он не писал, а мрачно смотрел на дверь, в которую она вошла. Она замерла у входа, и Михаил Александрович сделал ей знак рукой приблизиться. Маша подошла и остановилась в пяти шагах от его стола. Она отметила, что сегодня хозяин дома был одет уж очень строго, вычурно и элегантно камзол синего цвета и светлую рубашку. Его русые волосы, собранные сзади в хвост, лежали приятной волной придавая жестким чертам его лица немного мягкости.

— Доброе утро, Михаил Александрович, — сказала Машенька тихо, когда тот строго посмотрел на нее.

— Доброе, — глухо заметил Невинский. — Садитесь.

Она послушно опустилась на стул напротив, остановив внимательный взор на Невинском и ожидая дальнейших указаний.

Сорокалетний Михаил Александрович был широк в плечах, имел твердые, чуть заостренные черты лица, русые волосы и цепкие серые глаза. Он не был красив, хотя его мужественное, волевое и властное лицо невольно притягивало взгляд. Темные брови, сдвинутые к переносице, создавали впечатление, что хозяин их не в духе. Упрямая складка полноватых губ, волевой подбородок и напряженные скулы выдавали в нем человека непреклонного и решительного.

Он был одет в камзол и панталоны насыщенного синего цвета, в светлый шелковый жилет с золотым шитьем и белоснежную шелковую рубашку без кружев. Машенька отметила, что наряд соответствует последней французской моде, которая была популярна и в Петербурге.

— Итак, мадам де Блон, я хочу еще раз уточнить ваши обязанности, — сказал он, внимательно окидывая ее взором.

— Да. Я слушаю вас, — кивнула Маша и приветливо улыбнулась уголками губ.

Нахмурив брови, Невинский опустил глаза и взял в руку перо. Он начал постукивать концом о стол, пытаясь взять себя в руки. Он ощущал, что эта девица смущает его. И это его неимоверно раздражало. Еще утром, едва проснувшись, он сразу же вспомнил о француженке, которая накануне появилась в доме. Но он совсем не хотел о ней думать. Михаил начал отгонять навязчивые мысли об этой смазливой девице, тем самым придя в дурное расположение духа. Он спустился вниз и велел Степану подать ему кофе в кабинет. Затем сел за письменный стол и решил заняться делами. Он взялся за бумаги и в этот момент заметил, что одет в камзол и панталоны синего цвета. Поняв, что из нескольких дюжин он невольно выбрал именно этот, что цветом напоминал глаза француженки, Невинский выругался, окончательно потеряв мирное настроение. Следующие полчаса прошли в таких же сумбурных мыслях, и за все утро он не прочитал ни одной бумаги до конца, отчего-то то и дело смотрел на дверь, ожидая прихода Мари де Блон.

И вот теперь она сидела напротив него, такая тихая и невозможно красивая. А Михаил, который всегда славился своим умением открыто разговаривать с любым человеком, не смущаясь и не опуская взор, сейчас чувствовал странное смущение и опасался показать девушке свое взвинченное состояние. У него вновь возникло сильное желание отказать француженке от места, но тут же его существо взбунтовалось против этого шага. Михаил прекрасно понимал, что прогнать из своего дома эту девушку значило бы причинить страдания и тому несчастному мальчику, который был ее сыном. Он вдруг подумал о том, что после того, как выгонит эту невероятно смазливую девицу, он, возможно, обречет ее саму и ее сына на голодное существование. Это вытеснило из головы Михаила неприятные мысли о том, что ей совсем не место в его особняке.