Антология исторических приключений-5. Компиляция. Книги 1-15 (СИ) - Лыжина Светлана

— Где я? — пролепетала больная, осматривая стены из окрашенной парусины убогой и небольшой кибитки, внутри которой лежала. Шанита улыбнулась и ласково сказала:

— Наконец-то ты пришла в себя, дочка. Я так боялась, что помрешь. Не бойся, ты у меня.

— Вы спасли меня?

— Да. Солдаты хотели тебя похоронить. Они думали, что ты мертва.

— Наверное, — вымолвила Маша и попыталась было приподняться, но руки ее подломились от слабости, и она вновь упала на большую цветную подушку.

— Лежи, дочка, ты же очень больна, — заботливо произнесла Шанита и поправила одеяло, которым укрывала Машу.

— Благодарю вас, — тихо произнесла девушка и, сглотнув горечь в горле, попросила: — Могу я немного побыть у вас? А то мне что-то совсем плохо…

— Конечно оставайся, доченька, — кивнула Шанита, сев ближе к девушке и поджав под себя скрещенные ноги, цыганка погладила Машу по распущенным чуть влажным от пота темным волосам и произнесла: — Я как увидела тебя, так сразу поняла, что ты мне как родная. — И, видя недоуменный взгляд девушки, добавила: — Похожа ты очень на мою дочь, покойную Гили. Она тоже такая же красивая была, да худенькая. Только не уберегла я ее, а тебя мне, видимо, Господь послал, чтобы ты со мной была и горькую старость мою утешила. Живи, сколько хочешь, я не гоню тебя.

— Спасибо вам, матушка, — поблагодарила Маша и испуганно добавила: — Могу я вас так называть?

— Если будешь называть так, мне только приятно. Как тебя зовут?

Девушка напряглась и тихо вымолвила:

— Могу я не говорить этого?

— Как хочешь, дочка, — кивнула Шанита. — Тогда я буду звать тебя Рада. Оттого, что ты радость мне своим появлением принесла. Может, ты есть хочешь?

— Нет. Пить только, — попросила Маша, вновь пытаясь привстать на локтях. Это у нее получилось, и Шанита, кивнув, поднесла к ее губам оловянную кружку с темным лечебным чаем. Девушка попила и поблагодарила цыганку. Заметив, что под одеялом она обнажена, Маша тихо спросила:

— А мое платье?

— Не переживай, я его постирала. Оно сейчас сушится.

— Сушится? Но… — замялась девушка, вспомнив про древний кулон матери, вшитый в лиф. Она испугалась того, что, возможно, цыганка нашла его.

— Оно сильно изорвано на груди, я хотела зашить.

— Могу я сделать это сама, когда мне лучше станет? — спросила Маша.

— Как хочешь, — пожала плечами Шанита и проворно достала из угла кибитки темно-синее платье. Девушка тяжко и стесненно села и, взяв свой изодранный наряд из рук цыганки, начала ощупывать лиф. Да, на груди действительно зияла небольшая дыра, след от пули, однако на ощупь кулон все еще был на месте. Машенька с облегчением выдохнула и быстро отложила платье в сторону. Она вновь тяжело опустилась на подушку.

— Бедро у меня сильно ноет, — пролепетала Маша, вновь прикрыв глаза.

— Так ранена ты. Дед Рабин мази дал, сказал, что еще пару недель болеть тебе. А на груди рана почти затянулась, лишь царапина глубокая была. Позже я снова перевяжу тебя, доченька.

— Спасибо вам за заботу. Даже не знаю, как с вами расплатиться. Денег-то у меня совсем нет. При аресте в крепости сережки и кольца у меня все отобрали.

— Еще чего выдумала? — нахмурилась цыганка. — Ты для меня как солнце, счастье мне принесла. Вот смотрю на тебя, Рада, и вижу дочь свою покойную, будто жива она. Ты одним своим видом мне радость приносишь. А деньги что? Пыль одна — сегодня есть, завтра нет. А живому человеку цены нет.

Вслушиваясь в мудрые, простые слова цыганки, Машенька вдруг осознала, что та говорит великую истину. Ведь нынче Маша была одинока на этом свете. И никакое богатство и положение при дворе не смогли уберечь ее мать, отца и брата от смерти. Они на том свете, и вернуть их невозможно. На глаза девушки навернулись слезы, и она тихо спросила у Шаниты:

— А та телега с мертвыми, где вы нашли меня, она… — Маша замялась, — те люди мертвые, что с ними стало?

— Так солдаты похоронили их в общей могиле.

— А вы знаете где?

— Ну, именно тех не знаю. Но знаю место, где обычно хоронят.

— Вы покажете мне?

— Как поправишься, непременно покажу, — кивнула цыганка.

— Спасибо вам, матушка. Вы очень добры.

— Так ты останешься у меня в кибитке? Табор наш стоит у южной окраины города. А через месяц, наверное, в сторону Ревеля подадимся. Давно там не были.

— Я хотела бы остаться. Но что другие цыгане на это скажут? Я же не цыганка.

— А они откуда про то узнают? — подняла брови Шанита. — Скажу им, что ты дальняя моя родственница. Ты темноволосая да стройная. Прямо цыганка. Правда, кожа у тебя бледная да глаза светлые. Но скажу, что твой дед гоем был. Они поверят. К тому же вожак наш, Баро, мой бывший муж, я смогу договориться. Думаю, он позволит тебе остаться.

— Это хорошо, матушка, — тяжко вздохнула девушка. — Поскольку идти мне некуда…

— Вот и оставайся, — кивнула довольно Шанита.

— Только прежде я должна рассказать вам о двух вещах.

— Каких же?

— Меня могут искать власти. Оттого я и боюсь называть свое настоящее имя.

— Тебе не надо бояться. У нас в таборе всегда кто-то обитает из русских, кому скрыться надобно на время от властей. Мы уж привыкшие. Цыгане, если их попросили о помощи, своих не выдают. Наш закон таков.

— К тому же я жду дитя…

— Да? Что-то я не заметила. Срок, видимо, мал.

— Четвертый месяц.

— А это совсем хорошо, — улыбнулась Шанита. — Детишек я люблю. Господь мне только двоих дал, да и те малыми умерли. А ты родишь, внучок у меня будет, и это к лучшему.

Маша долго молчала, внимательно глядя на цыганку, и спустя время вымолвила:

— Вы удивительная, матушка. Говорите так просто и тепло. И меня теперь принимаете, словно я родная вам. И спасли прежде. Видимо, Господь послал мне вас…

— А то как же, — кивнула довольно Шанита. — Конечно, Господь все устроил. Послал мне тебя, а тебе меня. Вот и заживем дружно, так, доченька?

Маша осталась в таборе цыган. Шанита, как и обещала, заботилась о ней: кормила, перевязывала и вообще все свободное от дел время проводила с девушкой. Обычно по вечерам, а иногда и днем Шанита ходила с другими цыганками в город, на заработки. Со слов цыганки Маша знала, что женщины в городе гадали и пели песни на площадях за деньги, а часто просто воровали кошельки у зазевавшихся господ. Большую часть заработанного цыганки отдавали вожаку Баро, оставляя себе лишь немного серебра. Мужчины у цыган занимались в основном разведением лошадей, которых потом продавали, или кузнечным делом. На собранные табором деньги цыгане варили общую еду, покупали ткани для пошива цветастой одежды, ремонтировали кибитки. Шанита раздобыла для Маши пару простых цыганских юбок, кофточек, чулки, расписанный цветами платок, чтобы девушке было в чем выходить на улицу.

В первый же вечер, едва оставшись одна в кибитке, Маша осмотрела свое синее порванное платье. Девушка вынула драгоценный оберег матери, край которого виднелся в разрыве, и с удивлением обнаружила в серебряной оправе кулона застрявшую пулю. Именно чеканное серебро, опоясывающее древний сапфир, задержало пулю, не позволив ей войти в сердце. А от силы удара серебряные концы кулона лишь прорвали ткань и сильно оцарапали кожу под грудью. Машенька поняла, что как раз оберег покойной матушки спас ей жизнь, остановив смертоносный свинец. Вынув пулю из оправы, Машенька вшила оберег в пояс одной из цыганских юбок, которые принесла ей Шанита. Умело заштопав свое старое дорогое платье и корсет, Машенька чуть позже отдала его Шаните, понимая, что теперь не сможет надевать подобный наряд. Спустя неделю цыганка выгодно продала платье и корсет в городе на рынке, выручив за вещи сорок рублей золотом.

Другие цыгане не заходили в кибитку Шаниты. И только по голосам снаружи Машенька догадывалась об их существовании. Девушка подозревала, что именно Шанита запретила заходить кому бы то ни было, потому раненую девушку никто на видел. Цыганка сама приносила ей еду и убирала небольшое помойное ведро.