Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

Защитники Монтайе выстроились на стенах и барбакане, наблюдая за их приближением. Штандарты Тренкавелей развевались на ветру над почерневшим от копоти надвратным домом. Главные ворота со скрипом отворились.

Трое всадников выехали под золотисто-черным знаменем Тренкавелей. Неужели это их предводитель? Он выглядел таким молодым.

Они остановились в дюжине шагов от них. Всадник во главе — совсем еще мальчик, по сути, — поднял руку. Симон заметил, что у него один глаз голубой, а другой зеленый. Удивительно.

— Я Раймон Перелла, — сказал он. — Я сенешаль Монтайе.

— Я отец Диего Ортис. Это отец Симон Жорда.

— Почему де Монфор не здесь?

— Он послал нас вести переговоры от его имени, ибо это дело не военное, а церковное.

— Неужели? Мы здесь, чтобы говорить о религии? Тогда почему вы не швыряете в нас святые Библии из своих осадных машин вместо камней?

— Мы желаем предложить вам милость.

— Я собирался предложить вам то же самое. Вам, похоже, холодно в ваших палатках, а скоро пойдет снег. Если вы уйдете сейчас, я обещаю не гнаться за вами и не перерезать вас, как псов.

Отец Ортис улыбнулся.

— Ну, вы же знаете, что этого не случится. Через несколько дней наш требушет обрушит ваши стены, и тогда вы непременно будете молить о нашей милости. Мы здесь ради святого дела Божьего. Почему вы закрыли перед нами ворота?

— Если вы здесь по делам Божьим, почему вы привели с собой армию?

— Мы здесь, чтобы искоренить ересь.

— Ересь? В Монтайе нет еретиков. Мы все добрые христиане.

— Если так, впустите нас в свою крепость, и мы все вместе отслужим мессу, а затем оставим вас в покое.

— А если нет?

— Симон де Монфор хочет этот замок. У него на подходе из Каркассона еще осадные машины, чтобы его захватить. Не стоит недооценивать его решимость добиться своего. Но если вы договоритесь с ним, он будет милостив, ибо он здесь по делам Папы. Если вы все добрые католики, как вы говорите, чего вам бояться?

Симон увидел колебание молодого человека. «Вам нужно продержаться всего несколько дней, — подумал он. — Если бы вы только знали!»

Он поднял глаза на барбакан и увидел женщину с рыжими волосами.

— Каких условий вы ищете?

— Вам всем будет позволено уйти со всем имуществом, которое вы сможете унести с собой. Никто не пострадает. Де Монфору нужна крепость, а не ваши жизни.

— Как мы можем вам доверять?

— Я — человек Божий.

— Вот именно. В Безье тоже были люди Божьи.

— Эти люди не имеют никакого отношения к Безье.

Снова колебание.

— Куда нам идти? — сказал Раймон Перелла, словно размышляя вслух. — Приближается зима.

— Вы могли бы пойти в Нарбонну. Они присягнули на верность Церкви и живут там в мире. Такова могла бы быть и ваша счастливая участь, если бы вы не закрыли перед нами ворота.

— Вы клянетесь, что никто не пострадает?

— Даю вам слово человека Божьего.

— Хорошо. Я представлю ваше предложение добрым людям Монтайе.

— У вас есть время до завтрашнего рассвета, но если мы не получим ответа к тому времени, де Монфор поклялся, что бомбардировка возобновится.

Они поехали обратно к своим позициям. Симон подождал, пока они не окажутся вне пределов слышимости, затем откинул капюшон и крикнул:

— Вы солгали ему! Это не то соглашение, которое нам было поручено заключить!

— Не смейте меня отчитывать, брат Жорда. Вы слышали, что он сказал. Все в Монтайе — добрые христиане, и если это правда, они уйдут свободными.

— Вы не упомянули клятву, которую они должны принести сначала.

— Разве? Вы, должно быть, ошибаетесь, ибо я уверен, что упомянул.

Он поехал вперед. Симон оглянулся на Монтайе, и на мгновение голос прошептал ему: «Вернись и предупреди их». Но он был уверен, что это голос Дьявола, и потому проигнорировал его.

И все же в ту ночь он не спал. Ему казалось, что, несмотря на все его благочестие, он становится тем, кем не хотел быть.

LXXXVIII

Отцу Ортису сегодня утром, казалось, было очень больно. Он обмакнул корку хлеба в вино и поморщился от боли в ноге. У него ревматизм, сказал он. Он с трудом пытался сменить позу, но когда Симон попытался помочь ему встать, он оттолкнул его.

— У меня лишь немного затекли суставы, я не немощен!

Зима была уже близко. Туман спускался в долину, словно зловещее присутствие. С холста их шатра капал мокрый снег.

Симон вздрогнул от близкого звука трубы. Этим утром воины впервые за много недель проявили рвение; их заверили, что они провели последнюю ночь, сбившись в кучу в протекающих палатках. «Вы одержали славную победу для Христа», — сказал им де Монфор.

— Почему ты мрачен? — спросил отец Ортис. — Это день ликования. Они открывают нам ворота. Бог даровал нам еще одно чудо.

— Разве это чудо, отец Ортис, когда вы лжете?

— Что вы хотите мне сказать, брат Жорда?

— Вы сказали их командиру, Раймону Перелле, что они не пострадают.

— При условии, что они присягнут на верность Церкви и символу веры.

— Вы забыли сообщить ему об этом условии. Не все из них это сделают, не так ли? Не все они верны Церкви.

Отец Ортис с силой ударил ладонью по столу.

— Если они не могут исповедовать верность Божьей Церкви, то они не достойны ваших жалких слез! Почему вы должны беспокоиться о безбожниках? Осудит ли меня Бог, если такие люди будут обмануты? Я не понимаю вас, брат Жорда. Мы здесь творим дело Божье, а вы говорите со мной как юрист!

— Они заключили с нами мир, потому что вы их обманули.

— Если эти люди сознательно укрывают тех, кто вредит Богу, то они вредят нашей Церкви и должны быть приведены к покорности любыми средствами, какие мы можем измыслить! Они защищают тех, кто плюет на крест, они называют содомитов, богохульников и дьяволопоклонников своими соседями! Но я буду милостив к ним и дарую им жизнь, хотя, будь я справедлив, они все сгорели бы в этот день вместе с еретиками, которые являются врагами Божьими!

Симон знал, что спорить дальше бесполезно, он и так уже сказал слишком много. И кроме того, возможно, отец Ортис был прав; в битве между добром и злом священник Божий не всегда мог соблюдать тонкости. Они, как он сказал, вели войну с Сатаной и не могли позволить себе быть слишком деликатными.

Он вышел из шатра. Мир был влажным и капающим. Брызги дождя хлестнули его по лицу. Воины в полных доспехах бежали беглым шагом; рыцари звали своих коней; слышался лязг стали, когда готовили пики, мечи и копья. Горстка паломников, что еще оставалась с ними, собралась, чтобы петь Veni Sancte Spiritus. Какая жалкая кучка, все сбились под высоким деревянным крестом, мокрые и дрожащие.

Де Монфор уехал на рассвете, чтобы продолжить свой квест — быть везде в Стране Ок одновременно. Теперь, когда перемирие было заключено, у него нашлись дела в другом месте. Как только он уехал, Жиль вновь обрел энтузиазм в защите Христа. По его приказу оборванных мальчишек послали собирать хворост, чтобы начать строить костер для нечестивых, в тот самый миг, как распахнутся ворота.

*

Фабриция стояла с отцом на крепостной стене, глядя, как крестоносцы снимают лагерь и приближаются к воротам. Раймон в окружении горстки своих оборванных рыцарей и шевалье ждал верхом в цитадели. Наемники и пехотинцы стояли за ними, ряд за рядом, привратники ждали его сигнала. «Когда они увидят, как мало нас осталось, — подумала она, — то пожалеют о своей дешевой сделке».

— Неужели все кончено? — спросила она.

— Будем надеяться, — ответил Ансельм. — Но я на всякий случай исповедался священнику.

— Нам всем обещали безопасный проход.

— Когда это свершится, тогда и поверю.

Она посмотрела вниз, на ступени церкви, на жалкую кучку бюргеров и пастухов, вцепившихся в свои убогие узелки; после пережитого в этом аду богач был едва отличим от бедняка. Она увидела Добрых людей, стоявших чуть поодаль в своих черных капюшонах, среди них — ее мать.