Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

Филипп задумался: самоубийственная миссия, как он подозревал, очень похожая на последнюю. Раймон все так легко расписывал, стоя на своем высоком барбакане. Но что ему, в конце концов, терять? Если он останется здесь и ничего не предпримет, им придется либо сдаться, либо умереть. А так, по крайней мере, его судьба снова будет в его собственных руках.

— Хорошо, найди мне добрых воинов и добрых коней. Я сделаю это.

— Dieu vos benesiga! Да дарует вам Бог быстроты и безопасного пути. Но…

— Но?

— Но если вы не вернетесь, я не буду вас винить. Просто сделайте все возможное, чтобы его убедить. Это все, о чем я прошу.

— Я вернусь, с Раймундом или без него.

Раймон рассмеялся и покачал головой.

— Вернетесь? Если так, то я буду знать, что вы совершенно безумны, сеньор.

LXXXIV

Лу нарисовал на стене церкви круг куском мелового камня, который нашел на земле — вероятно, осколок от камня, брошенного в них ночью крозатс. Теперь он использовал его как мишень, на выверенных тридцати шагах, и его праща каждый раз попадала в самый центр.

— Я не могу найти Фабрицию, — сказал ему Филипп.

— Она больна.

— Больна?

— У нее жар, и ее постоянно тошнит. Как Гильемету.

— Когда это случилось?

— Ночью. — Он опустил пращу. — Это правда, что вы нас покидаете?

— Что?

— Вы едете послом к графу Раймунду.

Откуда он узнал? Но конечно: Ансельм.

— Вы не собирались мне говорить?

— Мы поговорим позже, — сказал он и поспешил через площадь обратно в лазарет.

В большом зале было холодно, и его дыхание застывало в воздухе. Два дня назад они задыхались от жары. Теперь замерзали.

— Фабриция! — крикнул он.

Элионора поспешила к нему сквозь ряды больных.

— Где она? — спросил он.

— Сюда.

«Это невозможно», — подумал он. «Фабриция не из тех, кто болеет; она — целительница». Но Лу не солгал: Фабриция лежала на полу в дальнем конце зала, под большой аркой. Она выглядела ужасно и не шевельнулась, даже когда он назвал ее имя.

— Насколько все плохо? — спросил он Элионору.

Она покачала головой.

— Кто знает, когда придет наш час? Я спросила ее, не хочет ли она принять консоламентум, но она отказывается. Я беспокоюсь за ее душу.

Филипп взял руку Фабриции; она была вялой и горячей. Лицо ее было розовым и блестело от пота, она горела, пока на барбакане еще лежал иней.

— Фабриция, — повторил он.

Наконец ее веки дрогнули.

— Сеньор? — Она качнулась в сторону, и ее вырвало, одна лишь желчь.

Элионора намочила льняную тряпицу в тазу с водой и положила ей на лоб.

— Раньше, — сказала она, — больные умирали от недостатка воды. Теперь у нас ее вдоволь. — Она придержала голову дочери и влила ей в рот несколько капель дождевой воды. Фабриция закашлялась, но с благодарностью проглотила.

— Исцели ее, — сказал он.

— Это не в моей власти. Теперь меня заботит судьба ее духа. — Она ускользнула, сотни других стонали и взывали к ее вниманию.

— Фабриция, сердце мое. Ты меня слышишь?

Она сжала его руку, давая понять, что слышит.

— Мне нужно уехать. Я отправляюсь за помощью. — Каменные плиты задрожали, и с потолка посыпались пыль и крошки раствора. Какая-то женщина закричала. Крозатс собрали свой новый требушет и возобновили бомбардировку цитадели. Этот был близко. Звук был такой, будто он приземлился во дворе; инженеры все еще пристреливались со своим новым оборудованием.

— Я больше никогда тебя не увижу, — пробормотала она.

— Увидишь. Я вернусь за тобой, обещаю.

Он посмотрел на ее руки. Впервые он видел ее без перчаток или льняных повязок. Ее раны затягивались.

Она потянулась к горлу за распятием, которое дал ей отец Марти, и рванула тонкую цепочку. Та легко порвалась. Она вложила его ему в ладонь.

— Что это?

— Если доберешься… через горы… до Барселоны… у Марти есть брат… Покажи ему это… он тебе поможет.

— Мне это не нужно. Я вернусь за тобой.

— Возьми. Прощай, сеньор. У нас был один рассвет на двоих. Кажется, Бог ревниво приберег остальные для себя.

*

Туман опустился в ущелье: теперь они были над ним, в своем собственном, странном раю, глядя вниз на облака. Вечер был тихим; затем внезапный ливень, словно град мелких камней, забарабанил по скалам.

Где-то в цитадели Фабриция металась и стонала в липком поту; Ансельм кряхтел, поднимая большой камень в пращу мангонеля — он принялся метать валуны в лагерь крестоносцев днем и ночью, на каждом из них ставя свое клеймо каменщика; в донжоне Лу хныкал в соломе, терзаемый дурными снами.

Слышался слабый звук гимна, возможно, паломники, или святые христианские воины, пьяные от вина.

Он достал крест, который дала ему Фабриция, и связал цепочку там, где она ее порвала. Затем надел его на шею и заправил под рубаху.

От холода ныл старый шрам на ноге, пока он ждал, чтобы вывести своего коня под черный дождь, прямо под носом у врагов. Смерть в тысяче обличий, ее, его, терзала его.

LXXXV

«Вот так мы и сидим на ветру под проливным дождем, — подумал Симон, — наша кожа задубела, как от этого бесконечного лета, и мы гадаем, где же все пошло не так. Лично я рад, что больше не будет ни увечий, ни резни».

Ветер рвал тонкий шелк шатра и грозил сдуть их всех в ущелье.

Сам Симон де Монфор сидел во главе стола. Он выглядел на все свои сорок девять лет, седобородый и мрачный, с лицом, о которое можно было колоть орехи. Говорили, он не был обычным христианским рыцарем, таким человеком, что сохранит добродетель даже в бочке с блудницами. Но, по всем отзывам, силен, как бык, и с такой же волей.

Отец Ортис объяснял ему превратности их кампании, приписывая Богу каждую победу и возлагая вину за каждую неудачу на Жиля де Суассона. Как бы ни рисовалась картина, Симону было ясно, что крестовый поход превращается в хаос. Де Монфор, может, и был провозглашен новым господином земель Тренкавелей, но это не делало его их хозяином. Теперь, когда приближалась зима, а герцог Бургундский и граф Неверский ушли домой со всеми своими солдатами, у де Монфора было не более тридцати рыцарей и их свиты, чтобы сдерживать и завоевывать юг Франции.

— Я намерен осадить катарскую крепость Кабаре, — сказал де Монфор. — Я не могу этого сделать, пока не буду уверен, что не подвергнусь атаке с тыла. Это значит, что мы должны овладеть этой крепостью.

— Теперь, когда у нас есть требушет, — сказал Жиль, — я гарантирую, что мы обрушим западную стену до Дня всех усопших.

— Если бы вы не потеряли первый, крепость была бы уже нашей, — сказал отец Ортис.

Жиль смерил его ядовитым взглядом.

— Ни один полководец не мог предвидеть столь дерзкой вылазки.

— Задача хорошего полководца — как раз и предвидеть ходы противника.

— У нас нет времени на препирательства, — сказал де Монфор. — Что сделано, то сделано. Бог испытывает нас, но он непременно дарует нам победу, если мы сохраним веру.

— Аминь, — произнес отец Ортис.

— Мне нужно больше людей, чтобы штурмовать стены, — сказал Жиль.

— У меня нет больше людей, — ответил де Монфор. — Многие из тех, кто шел с нами из Лиона, поспешили домой с первым же холодным ветром. Только на прошлой неделе еще два графа и даже два епископа оставили наш святой поход из-за дождя. У меня едва хватает воинов, чтобы оставить гарнизоны в уже завоеванных замках. Побеждать придется теми силами, что есть.

Симон гадал, как Жиль отреагирует на эту новость. Он отслужил свои сорок дней крестового похода и мог бы с почетом вернуться в Нормандию, обеспечив себе место в раю, если бы пожелал. Но он не выказывал и тени усталости от осады. Симон догадывался, что для него это стало делом личной чести, а может, даже мести. Он останется здесь, пока Монтайе не превратится в руины.

— Я предлагаю начать переговоры, — сказал де Монфор.