Стигматы (ЛП) - Фалконер Колин

Ансельм взял ее за руку. Раймон подал знак. Ворота со скрипом отворились.

*

Войдя в ворота, Симон упал на колени в благодарственной молитве, сжимая в пальцах деревянное распятие на шее. Он поднял глаза на барбакан. И увидел женщину с поразительными рыжими волосами и яркими зелеными глазами. Он услышал голос, свой собственный, из далекого прошлого: «Фабриция Беренжер, я думаю о вас денно и нощно. Не могу думать ни о чем другом. Я весь в огне».

«Ад, — подумал он, — не обязательно топить углем и пылающей серой. Он может быть холодным и мокрым от дождя; сожаление и ненависть к себе служат не хуже любых дьявольских вил, а истерзанный разум мучит не меньше, чем истерзанная плоть».

LXXXIX

— Муж.

Ансельм удивленно обернулся.

— Я тебе больше не муж, — сказал он Элионоре.

— Да, конечно, я не имею права так тебя называть. — Но она все равно взяла его руку и удержала. — Dieu vos benesiga, Ансельм. Да благословит тебя Бог и да приведет к доброму концу, в их религии или в нашей.

Ансельм попытался вырвать руку, но она крепко держала.

— Ты был хорошим мужем, и я благодарю тебя за всю твою доброту. Прости, что я разочаровала тебя под конец. Но теперь мы прощаемся. Мы больше никогда не увидимся здесь. Хотя, возможно, на небесах, ибо именно туда я скоро отправлюсь. — Она повернулась к Фабриции, обняла ее. — Прощай, сердце мое.

Отец Виталь принимал поклонение десятков крезенов. Фабриция поняла, что сейчас произойдет.

— Нет, мама. Пожалуйста, не позволяй им сделать это с тобой.

— У меня нет выбора. Все в порядке, я готова. Ты ведь не думаешь, что они нас отпустят, правда?

Жиль де Суассон въехал в цитадель, его рыцари и шевалье следовали за ним, его белый дестрие вскидывал голову, противясь узде. Толпа отхлынула, чтобы не попасть под копыта. Отец Ортис ехал позади, высоко подняв медный крест.

Пехотинцы ворвались следом и стали проталкиваться сквозь толпу с пиками и копьями. Совершенные были заметной мишенью и не сопротивлялись аресту. Через мгновение солдаты заковали их в кандалы и погнали к воротам.

Наемников и рыцарей Раймона с их воинами быстро разоружили. Их оружие свалили в кучу посреди двора.

— Что вы делаете? — крикнул Раймон. Он указал на Ортиса. — Вы обещали нам всем безопасный проход!

— Ты сказал, что здесь все христиане! — Он указал на Добрых людей. — Так кто же они? Ты тоже мне солгал!

— Это предательство!

— Клятва имеет силу лишь между христианами. А эти дьяволы… — он указал на закованных в кандалы катаров, которых теперь выводили за ворота, — …эти — не христиане. — Отец Ортис развернул коня. — Я проведу тщательное расследование среди всех здесь присутствующих во благо ваших вечных душ. Всякий, кто подверг свой дух опасности ереси, должен принести мне полную и чистосердечную исповедь и взамен будет вновь принят в лоно Святой Церкви и получит снисхождение. Каждый из вас принесет клятву верности Христу, и после этого мы будем милостивы, хоть вы и подняли против нас оружие и укрывали этих безбожных тварей, которых вы называете Совершенными. На этом условии вам будет позволено уйти отсюда невредимыми!

Элионора споткнулась, когда ее толкали к воротам. Когда она упала, один из солдат с силой опустил пику ей между лопаток. Она закричала от боли. Ансельм взревел и ринулся сквозь толпу. Увидев приближение этого гиганта, солдат отступил, но Жиль опередил его и преградил ему путь конем. Он без колебаний сбил его с ног плашмя мечом. Всех остальных согнали на другую сторону площади, ожидать допроса.

*

Добрые люди вывели за ворота под охраной пехотинцев-крестоносцев. Симон вел их, сидя на сером мерине. Костер из хвороста, соломы и смолы был уже готов. Катаров быстро сковали вместе железными цепями.

Когда все было готово, еретиков согнали в центр костра. Симон увидел, что среди них была женщина. Он не ожидал, что придется сжигать женщин.

Им дали возможность отречься и вернуться ко Христу, но это была лишь формальность. Один из солдат поднес головню к соломе. Симон начал вслух читать из своего молитвенника, возвышая голос над треском смолы. Женщина закричала. Он с трудом сглотнул, во рту пересохло. Он понял, что ему придется выкрикивать молитвы, перекрывая их предсмертные муки. Несколько человек, несмотря на тяжелые цепи, попытались вырваться из пламени, и солдаты пиками швырнули их обратно в огонь.

«О Боже, прости меня».

Порыв ледяного ветра раздул пламя, и на мгновение он увидел женщину и ее спутников, корчившихся в горящей одежде. Затем ветер дунул в другую сторону, и их всех накрыло удушливым черным дымом. Даже солдаты были вынуждены отступить.

Он прикрыл лицо рукой, защищаясь от жара. Его мерин бил копытом, встревоженный пламенем. Он пропел еще несколько слов во славу Божью, а затем решимость покинула его.

Ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать криков, но он знал, что солдаты смотрят на него. Он старался сохранять самообладание, но крики не прекращались. Он не мог поверить, как долго горит человек. Почему они не могли умереть, почему должны были так визжать?

Он впервые присутствовал на сожжении, никогда прежде не вдыхал запаха паленой плоти и не слышал, как человеческий жир шипит в огне. Он никогда не видел, как от жара лопается человеческая ступня, и кости вылетают в огонь.

Но наконец все было кончено, хвала Господу нашему Иисусу Христу. Он смотрел на чернеющие тела, жарившиеся в пламени, и прижимал плащ ко рту и носу, чтобы солдаты не увидели, как его рвет.

После этого воины разгребли тлеющие угли. Они вытащили из костра почерневшие трупы длинными палками и дробили кости металлическими прутьями, ибо закон гласил, что ничто от тела еретика не должно остаться и осквернять землю. Измельченный пепел и кости позже будут брошены в реку для окончательного рассеивания.

Он закрыл свой молитвенник и отвернулся. Он чувствовал себя оскверненным. «Мне уже никогда не отмыться».

XC

Отец Ортис сидел в надвратной башне на стуле с высокой спинкой. Для него из донжона принесли большой деревянный стол, а ногу он положил на скамеечку. Казалось, он испытывает боль. Рядом сидел нотариус с пером, ножом и пергаментом, склонив голову, готовый вести протокол допроса, как того требовал устав.

Несколько углей принесли из огня в большом зале и положили в жаровню рядом со стулом отца Ортиса: тщетный жест, ибо было так холодно, что его дыхание застывало в воздухе маленькими белыми облачками. На столе поставили несколько сальных свечей, и тающий воск стекал на дерево, а горящий жир источал мерзкий запах. Но не такой мерзкий, как смрад, доносившийся из-за стен.

До этого момента он довольствовался тем, что методично принимал клятвы верности от солдат и горожан Монтайе, хотя это и причиняло ему боль. Но когда перед ним толкнули Ансельма Беренжера, его вид изменился.

— Признаешь ли ты Святую Церковь своим путем ко спасению? — спросил он его, как спрашивал в то утро уже почти сотню других.

— Признаю.

— Веруешь ли, что один лишь Бог сотворил мир?

— Верую.

— Веруешь ли, что Иисус воплотился и его жертвой ты был спасен?

— Да, верую.

— Веруешь ли, что хлеб и вино, освященные священником, суть его тело и кровь?

— Как скажете.

Он закончил список заготовленных вопросов. Ансельм ожидал, что теперь ему позволят пройти через ворота. Но отец Ортис еще не закончил с ним.

— Ты никогда не преклонял колен перед катарским священником?

— Не преклонял.

— Но жена твоя была обращена в ересь, не так ли?

— Была.

— И ты пытался спасти ее этим утром, когда она предстала перед справедливой карой?

— Я добрый католик, хожу на мессу каждое воскресенье, ем мясо и исповедуюсь священнику. Я не еретик.

Отец Ортис вздохнул и кивнул. Солдаты вытолкали Ансельма за ворота к остальным. Следующей была рыжеволосая женщина.