Форт (ЛП) - Корнуэлл Бернард

— Понимаю, сэр.

— Но в то же время позиция Маклина останется грозной, независимо от того, будут взяты корабли или нет?

— Это я тоже понимаю, сэр.

Солтонстолл повернулся, чтобы гневно осмотреть мидель «Уоррена», но не нашел ничего, что вызвало бы нарекания.

— Конгресс, Уодсворт, потратил драгоценные государственные деньги на постройку дюжины фрегатов.

— Воистину так, сэр, — сказал Уодсворт, недоумевая, какое это имеет отношение к форту на полуострове Маджабигвадус.

— «Вашингтон», «Эффингем», «Конгресс» и «Монтгомери» уже затоплены, Уодсворт. Они для нас потеряны навсегда.

— К несчастью, да, сэр, — сказал Уодсворт. Эти четыре фрегата были уничтожены, чтобы избежать их захвата.

— «Вирджиния» захвачена британцами, — безжалостно продолжал Солтонстолл, — «Хэнкок» тоже захвачен. «Рэли» — захвачен. «Рэндольф» — потоплен. Вы хотите, чтобы я добавил к этому печальному списку и «Уоррен»?

— Конечно нет, сэр, — ответил Уодсворт. Он взглянул на флаг с изображением змеи, развевавшийся на корме «Уоррена». На нем был гордый девиз «Не наступай на меня», но как британцы могли даже попытаться наступить, если единственным стремлением этой змеи было избежать боя?

— Захватите береговую батарею, — произнес Солтонстолл своим самым повелительным тоном, — и флот рассмотрит открывающиеся возможности.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Уодсворт.

Пока его везли на шлюпке с фрегата на берег, он молчал. Солтонстолл был прав, Уодсворт действительно был не согласен с Ловеллом. Уодсворт знал, что на шахматной доске Маджабигвадуса форт — это король, а три британских шлюпа всего лишь пешки. Если взять форт, то пешки сдадутся, но взятие пешек не означает автоматической сдачи короля. Однако Ловелла было никак не убедить атаковать форт, так же как и Солтонстолла — отбросить осторожность, постоянные оглядки на юго-западный ветер и уничтожить три шлюпа Моуэта. Уодсворту нужно было атаковать батарею в надежде, что успешный штурм побудит двух командиров к большей смелости.

А времени было мало, и оно утекало, поэтому Пелег Уодсворт решил атаковать этой же ночью. В темноте.

* * *

Джеймс Флетчер вел «Фелисити» на юг от мыса Васаумкиг, лавируя галсами. Там мятежники заняли уцелевшие постройки форта Пауналл, обветшалой деревянно-земляной крепости, возведенной лет тридцать назад для отражения набегов французских рейдеров вверх по реке. На высотах Маджабигвадуса не было подходящего укрытия для раненых, поэтому дом и склады старого форта теперь служили госпиталем мятежников. Мыс Васаумкиг лежал на дальнем берегу залива Пенобскот, к югу от того места, где река вырывалась из узкого и быстрого русла между высокими лесистыми берегами. Джеймс, когда не был нужен Уодсворту, перевозил на «Фелисити» раненых в госпиталь, а сейчас изо всех сил торопился назад, стремясь присоединиться к Уодсворту до наступления сумерек и начала атаки на британскую батарею.

Путь «Фелисити» был мучителен. Правым галсом лодка шла неплохо, но ветер неизбежно сносил ее все ближе к восточному берегу, и тогда Джеймсу приходилось ложиться на долгий левый галс, который при набегающем приливе, казалось, уносил его все дальше от утеса Маджабигвадуса, под которым он хотел бросить якорь. Но Джеймс привык к юго-западному ветру. «Ветер не поторопишь, — говаривал его отец, — и не переубедишь, так что и злиться на него нет смысла». Джеймс гадал, что бы его отец подумал о мятеже. Ничего хорошего, полагал он. Его отец, как и многие жившие у реки, гордился тем, что он англичанин. Ему было неважно, что Флетчеры прожили в Массачусетсе больше ста лет, они все равно оставались англичанами. Старая, пожелтевшая гравюра с изображением короля Карла I висела в бревенчатом доме все детство Джеймса, а теперь была прибита над кроватью его больной матери. Король выглядел надменно, но в то же время как-то печально, словно знал, что однажды мятеж положит конец его правлению и приведет на плаху. В Бостоне, как слышал Джеймс, была таверна под названием «Голова Кромвеля», и ее вывеска висела так низко над дверью, что людям приходилось склонять головы перед цареубийцей каждый раз, когда они входили. В свое время эта история привела его отца в ярость.

Он завел «Фелисити» на галсе в бухту к северу от утеса. Теперь грохот канонады между фортом и позициями мятежников стал оглушительным, а дым от орудий плыл над полуостровом, словно туча. Он снова шел левым галсом, но этот галс будет коротким, и Джеймс знал, что доберется до берега задолго до наступления темноты. Он прошел под кормой транспортного шлюпа «Индастри» и помахал его капитану, Уиллу Янгу. Тот в ответ крикнул что-то добродушное, но слова потонули в грохоте пушек.

Джеймс сменил галс, чтобы пройти вдоль борта «Индастри», где был закреплен баркас. В баркасе сидели трое, а над ними, у планширя шлюпа, двое матросов целились в них из мушкетов. И тут Джеймс с ужасом узнал троих пленников: Арчибальд Хейни, Джон Лимбернер и Уильям Гринлоу, все из Маджабигвадуса. Хейни и Лимбернер были друзьями его отца, а Уилл Гринлоу не раз ходил с Джеймсом на рыбалку вниз по реке и даже пару раз приударял за Бет, правда, безуспешно. Все трое были тори, лоялистами, а теперь, очевидно, стали пленниками. Джеймс потравил шкоты, и «Фелисити» замедлила ход и задрожала.

— Какого дьявола ты связался с этими мерзавцами? — крикнул Арчибальд Хейни. Хейни был ему как дядя.

Не успел Джеймс и слова вымолвить в ответ, как над баркасом у планширя появился матрос. Он нес деревянное ведро.

— Эй, тори! — крикнул матрос и опрокинул ведро, вылив на головы пленников мочу и нечистоты. Двое охранников рассмеялись.

— Какого черта вы это сделали? — заорал Джеймс.

Матрос что-то буркнул в ответ и отвернулся.

— Они выставляют нас сюда на час в день, — горестно произнес Уилл Гринлоу, — и выливают на нас свои помои.

Прилив уносил «Фелисити» на север, и Джеймс выбрал кливер-шкот, чтобы набрать ход.

— Мне очень жаль, — крикнул он.

— Ты еще пожалеешь, когда король спросит, кто был ему верен! — гневно выкрикнул Арчибальд Хейни.

— Англичане обращаются с нашими пленными куда хуже! — проревел Уилл Янг с кормы «Индастри».

Джеймсу снова пришлось лечь на левый галс, и ветер понес его прочь от шлюпа. Арчибальд Хейни что-то крикнул, но слова унес ветер. Все, кроме одного. «Предатель».

Джеймс снова сменил галс и повел лодку к пляжу. Он отдал якорь, убрал грот и стаксели, а затем окликнул проходящий лихтер, чтобы добраться до берега сухим. Предатель, мятежник, тори, лоялист? Будь его отец жив, осмелился бы он стать мятежником?

Он взобрался на утес, забрал из своего укрытия мушкет и пошел на юг, к Дайс-Хед, чтобы найти Пелега Уодсворта. Солнце уже садилось, отбрасывая длинную тень на хребет и берег гавани. Люди Уодсворта собирались под деревьями, где их не было видно из форта.

— Что-то ты задумчив, юный Джеймс, — приветствовал его Уодсворт.

— Все в порядке, сэр, — ответил Джеймс.

Уодсворт присмотрелся к нему.

— В чем дело?

— Вы знаете, что они делают с пленными? — спросил Джеймс и затем выпалил все как на духу. — Они мои соседи, сэр, — сказал он, — и они назвали меня предателем.

Уодсворт слушал терпеливо.

— Это война, Джеймс, — мягко сказал он, — и она пробуждает в нас страсти, о которых мы и не подозревали.

— Но это хорошие люди, сэр!

— А если мы их отпустим, — сказал Уодсворт, — они станут работать на наших врагов.

— Да, станут, — признал Джеймс.

— Но это не повод дурно с ними обращаться, — твердо произнес Уодсворт, — и я поговорю с генералом, обещаю, — хотя прекрасно понимал, что никакой его протест ничего не изменит. Люди были озлоблены. Они хотели, чтобы эта экспедиция скорей закончилась. Они хотели домой. — И ты не предатель, Джеймс, — добавил он.

— Нет? Мой отец сказал бы, что предатель.

— Твой отец был британцем, — сказал Уодсворт, — и ты, и я родились британцами, но теперь все изменилось. Мы — американцы.

Он произнес это слово так, словно еще не привык к нему, но при этом ощутил укол гордости. И сегодня ночью, подумал он, американцы сделают маленький шаг к своей свободе. Они атакуют батарею.