Неистовые. Меж трёх огней (СИ) - Перова Алиса

– Ге-эна-а! – тоненько скулит мне в шею, обнимая своими длинными руками и ногами, и дрожит, как в лихорадке. – Ге-ноч-ка-а… ты прие-хал… приехал.

– Тихо-тихо, моя маленькая, – я крепко прижимаю хрупкую фигурку и глажу её по спине, по волосам. – Да куда б я делся?! Всё-всё, успокаивайся.

Сейчас в её объятиях и поцелуях нет никакого сексуального подтекста – в моих руках дрожит очень сильно напуганный ребёнок, и за эти слёзы мне хочется укатать всю её семейку.

– Э, молодёжь, помощь нужна? – это таксист, поняв, что опасность миновала, вернулся в нормального мужика.

– Не знаю ещё, сейчас выясним.

Выяснили! Задраться в пассатижи!

На языке вращается непереводимая игра слов, но если проще: бабы – злейшие враги техники. Бензина полбака, катки в норме, однако несчастный «Жук» упёрся носом в дно выбоины и по воле хозяйки продолжал закапываться глубже.

– Натах, а ты назад сдать не пробовала? – интересуюсь предельно ласково, выгнав тачку из ямы.

– Пробовала, – пищит обиженно. – Но она глохла. Думаешь, я совсем дура?

Конечно, нет – не совсем!

– Газку надо было поддать немного, – успокаивающе глажу её по руке. – А ещё большую букву «У» прилепить спереди и сзади.

– Ген, может, хватит? Я уже два года вожу, давно из учениц вышла.

– Буква «У», радость моя, – это не ученица… Это убийца! А в конкретном случае – убийца «Жука». На хрена тебя вообще через лес понесло?

– Ну да – это была дурацкая идея, – покаянно бормочет.

– И поэтому ты непременно решила ею воспользоваться.

Натаха тут же надулась, а повеселевший таксист вырвался, наконец, на свободу.

– Так, давай прыгай на пассажирское сиденье и погнали, – командую я, и Наташка послушно выполняет. Но, устроившись рядом со мной, она несмело касается моей руки и тихо спрашивает:

– Ген, а ты не очень торопишься? Может, мы ещё немножко здесь посидим?

– Уже волков не боишься? – усмехаюсь.

Торопиться мне уже действительно некуда – сорвалась моя самая смачная рыбка и вряд ли повторно клюнет. Жаль так, что аж в паху отдаёт, но чего уж теперь-то.

– С тобой я ничего не боюсь, – шепчет Натаха, преданно заглядывая мне в глаза.

Так много всего в этом взгляде – тоска, раскаянье, обида… Но в нём потух тот огонь, с которым эта девочка штурмовала меня позапрошлой ночью. В сентиментальном порыве я глажу её по волосам.

– Ну тогда рассказывай, как ты на третий день супружеской жизни докатилась до ямы такой.

Наташка невесело улыбается, вздыхает и сжимает мою руку, а затем тянется ко мне ближе. Чёрт, я не готов к поцелуям! Но она вдруг смущённо опускает глаза, осторожно кладёт голову мне на плечо и начинает рассказывать – всё-всё, начиная с дня нашего знакомства и заканчивая «убийством» домработницы.

Я в раздрае. И в этот момент только моё неспокойное дыхание нарушает тишину, повисшую в салоне машины. Если бы я мог, то предпочёл бы вовсе не слышать Наташкиной исповеди и пребывал бы себе в спокойном неведении, как и её семья. Головы им всем поотрывать!

Я не знаю, почему именно на меня Натаха решила выплеснуть своё отчаяние. Возможно, страх, который она испытала, стал катализатором… или столько накопилось, что уже всё – через край. Но я понимаю, что теперь просто забить и отстраниться уже не получится. И сейчас, толкаясь и опережая друг друга, мысли в моей голове наводят такой невообразимый шухер, что все усилия привнести в свой мыслительный отсек хотя бы малость порядка терпят поражение.

Наташка обхватила руками моё предплечье, а её черноволосая голова по-прежнему покоится у меня на плече. Что ж с тобой делать, доверчивый зайчонок? Продолжая удерживать её в целомудренных объятиях, я заглядываю ей в лицо – не плачет ли, и наши взгляды встречаются. Уф-ф! Натаха смотрит на меня так, будто чего-то ждёт. Чего?! Я же… да задраться в пассатижи! – ну ни хера я не эксперт в женской психологии!

Если все подружки – подлые суки, то пошли на хер такие подружки! И муж тем же маршрутом! Этот… как там Натаха его назвала?.. Тетерев?.. Пеликан?.. А-а, пингвин – во! Редкая птица, между прочим! Не знаю, как до середины Днепра, но короткий полёт над водохранилищем я ему вполне могу обеспечить. Это ж надо быть таким гондоном – вместо того, чтобы поставить свою мразотную прислугу на место, он эту тварь ещё и защищает. А может, он её пялит? Хм… Надо бы к ним в гости наведаться.

С родителями Натахи куда сложнее – всё ж семья. Хреново, когда самые близкие люди сосредоточились в оппозиции. И ладно бы Жеку прессовали – на нём где сядешь, там и слезешь, но Наташка-то… она ж девочка ещё маленькая, ей поддержка нужна, защита, а вокруг неё одни волки.

Да и я тоже… Вот что мне делать с её любовью?! Да хоть убейся, а нет рецепта от этой заразы.

В памяти невольно возникла Анжелика. Сколько лет я по ней сох, и разве хоть кто-то способен был повлиять на мои чувства? А ведь я, олень, готов был принять её любую – насмешливую, неверную, расчётливую. Вот же сука-любовь – лютая напасть. А последствий уже не исправить… и надо ли мне такое снова?

На миг в голове проносится шальная мысль – а может… – и я снова подглядываю за притихшей Наташкой – нет, не может! Понятно же всё – в моих руках красивая девчонка, а я едва не засыпаю. И ведь если вырублюсь, она так и будет сидеть, оберегая мой сон и боясь шелохнуться. Ну… такое себе счастье… однобокое.

Наташка, будто подслушав мои мысли, заёрзала и спросила почти шепотом:

– Ген, а почему ты за мной приехал?

– Ну как… разве я мог оставить тебя на растерзание ежам и белкам?

Она тихонечко смеётся, но звучит совсем невесело.

– Ты так долго молчал, и я подумала… ты, наверное, осуждаешь меня за Ларису, да?

– Какую Ларису?

– Домработницу Сомова, – поясняет Натаха. – Это правда случайно вышло… а у неё так кровь из носа текла… я испугалась.

– Да всё, забей – это была плохая кровь, и её надо было выпустить. Могла бы сверху ещё лопатой успокоить, я б одобрил. Но лучше не пачкай свои ручки, и знаешь что…

– Гена… – перебивает Наташка. – Ген, прости меня за ту ночь… пожалуйста.

– Да проехали уже, Натах! – отвечаю нарочито беззаботно, совершенно не желая возвращаться к той самой ночи.

– Я просто должна была попробовать… понимаешь? – она приподнимает голову и смотрит мне в глаза.

– Му-гу, – покладисто соглашаюсь, хотя на самом деле ни хрена не понимаю. – Это было бодряще.

– Ген, мне это нужно было, чтобы окончательно выяснить для себя, – не очень связно поясняет Натаха, а я стараюсь не закатывать глаза и прикусываю язык, чтобы не поинтересоваться: «И как – выяснила?»

– Я поняла, что ты не видишь во мне женщину…

Ну, началась эта бабская хрень! Здесь мне наверняка следует возразить: «Вижу, конечно! Ты самая красивая женщина, Наташ, но, понимаешь… обстоятельства и бла-бла-бла…» Однако я упорно молчу. Молодец, раз поняла! Только на хрена всё это подробно обсасывать?!

– Гена…

– М-м?

– Ты только не злись… ладно? И не смейся, а то я и так чувствую себя глупой. Скажи, а если бы во мне что-то изменилось… грудь, например, или… ну, что там тебе больше всего нравится в девушках… Тогда ты мог бы меня полюбить?

Наташка судорожно вздыхает, закрывает лицо ладонями и быстро бормочет: «Ой, дура! Какая ж я дура! Прости…»

А я уже не злюсь и мне совсем не смешно. Я очень живо вспоминаю собственное бессилие рядом с Анжеликой и снова склоняю Наташкину голову к себе на плечо. Удерживаюсь, чтобы не чмокнуть её в макушку.

– Ты очень красивая, Натах, и тебе ни в коем случае ничего не надо в себе менять, а тем более ради кого-то. И заставлять меня полюбить уже поздно, ведь я давно тебя люблю – как сестрёнку и как очень хорошего человека. Поверь, это гораздо крепче, чем любовь мужчины к женщине, потому что это навсегда.

Наташка тяжело вздыхает о потерянных надеждах и спрашивает упавшим голосом:

– Ты думаешь, что любовь к женщине не бывает навсегда?