Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

— Помедленнее, Кит, — предупреждает он.

— Я в порядке. — Я оглядываюсь на него через плечо. — Спасибо за…

Я поскальзываюсь. Миллер делает выпад и хватает меня, прежде чем я падаю лицом на острые камни внизу, и внезапно оказываюсь крепко прижатой к его груди, которая быстро поднимается и опускается.

— Господи, — шепчет он. — Ты напугала меня до смерти.

Мы слишком близки, и я не хочу, чтобы это заканчивалось, но это должно произойти. Я быстро отступаю назад.

— Спасибо за…

Едва я успеваю произнести эти слова, как он снова притягивает меня к себе и поворачивает так, что моя спина оказывается прижатой к каменной стене позади меня. Его губы в миллиметре от моих.

Я не уверена, что мы делаем, но мое дыхание, кажется, остановилось. Это длится максимум полсекунды, но я так напряжена, что не могу думать, не могу двигаться, не могу дышать. Осознание того, как сильно я хочу Миллера, подобно вирусу распространяется по моей крови.

Я слышу в голове стоны прошлой ночи, как будто это происходит в реальном времени. Я готов отдать десятилетия, лишь бы губы Миллера снова прижались к моим.

Портер, что-то напевая, приближается сверху. Миллер отпускает меня.

— Спасибо, — повторяю я, все еще задыхаясь. Как будто того момента, когда он прижал меня к скале, никогда не было. Как будто он просто удержал меня от падения и вежливо поставил на ноги.

Я поворачиваюсь и продолжаю идти к воротам, осторожнее, чем раньше.

Мне нужно быть гораздо осторожнее во многих отношениях.

Еще через час шум леса становится громче, а тропа выравнивается. Все ускоряют шаг, как будто каким-то образом ощущают близость к цивилизации. Портеры поют, Лия исполняет еще несколько песен, и все продолжают говорить о душе, пока мы не достигаем шумных ворот Мвека, где портеры уже укладывают сумки на крышу нашего автобуса.

Я слишком взволнована видом настоящего магазина, чтобы грустить о том, что все закончилось. Мы заходим внутрь и покупаем кока-колу, а затем садимся за столик на открытом воздухе, чтобы выпить ее.

— Боже, как я соскучилась по газировке, — говорит Мэдди. — Газировка, я больше никогда тебя не оставлю.

Стейси смеется.

— Не так быстро, — говорит она. — Ты еще не слышала о поездке, которую я планирую на следующий год.

Мэдди бросает взгляд на Алекса.

— Не знаю, смогу ли я поехать, — говорит она. — Я собиралась подождать, пока мы вернемся домой, чтобы рассказать тебе, но я поступила в аспирантуру. Я собираюсь получить степень магистра.

Все смотрят на Адама. Даже у меня перехватывает дыхание.

— Дорогая, это потрясающе, — говорит он, его глаза сияют от гордости. — Из тебя получится замечательный психотерапевт.

Она облегченно улыбается.

— Спасибо, папа. — Она снова смотрит на Алекса, и он качает головой. Может, он пока не готов рассказать отцу, а может, считает, что это будет слишком много сразу.

Надеюсь, в конце концов он решится. Надеюсь, что и я тоже. Легко думать, что ты изменишь курс, когда до этого еще неделя и тысячи миль. Сложнее, когда все те силы, которые привели тебя сюда, снова оказываются прямо перед тобой.

Мы даем чаевые портерам и благодарим их, прежде чем забраться в автобус, Миллер занимает следующий ряд за моим, и мы разваливаемся в невероятно мягких креслах. Обратила ли я внимание на то, какие они мягкие, когда ехала сюда? Ни на минуту. Они потрясающие.

— Кажется, я начинаю понимать твое правило шести месяцев, — говорю я ему.

Он ухмыляется.

— Хочешь подняться со мной на Эверест следующим летом?

Он шутит, но у меня все равно щемит в груди. Потому что… да, я бы этого хотела. Очень.

Я натянуто улыбаюсь.

— Ты же видел, как я пыхтела на легком восхождении, Миллер.

После этого мы замолчали. Мы оба шутили, но и не шутили. Все действительно подходит к концу, и никто из нас не сможет продлить это.

На обратном пути мы проезжаем через Арушу. После недели, проведенной в горах, она кажется слишком оживленной и многолюдной, хотя размером не больше крошечной части Нью-Йорка. Кроме того, она совершенно другая. Босоногие дети, поднимая пыль, пробегают мимо заправочной станции, пиная друг другу банки. Сгорбленный старик, кожа которого свисает с костей, идет по дороге, которой не видно конца. Очередь людей — мужчин, женщин и детей растянулась на целый квартал, и на ярком солнце они выглядят совершенно несчастными. Они ждут, чтобы попасть в крошечную медицинскую клинику, настолько маленькую, что я сомневаюсь, что половину людей здесь можно обслужить за неделю, не говоря уж о дне.

Миллер смотрит на меня.

— Не говори этого, — предупреждаю я его.

— Мне и не нужно этого говорить, — отвечает он. — Ты и так об этом думаешь.

Он прав, думаю. Я всегда хотела стать врачом, и, если бы я получила диплом, то могла бы помочь. Даже если я облажалась, разве это не было бы лучше, чем ситуация, которую мы наблюдаем здесь? Потому, что в этой очереди страдают дети, которые, возможно, будут ждать целый день и так и не попадут на прием, люди, которые откажутся от очереди, когда им отчаянно нужна помощь.

Как я смею утверждать, что это слишком большая ответственность, когда результатом становятся ненужные страдания? В то время я говорила себе, что осознаю собственную ограниченность, но, на самом деле я была просто напугана и эгоистична.

Боже, как я могла ошибаться в стольких вещах? Работа, Блейк… Если бы отец не отправил меня в эту поездку, я бы все испортила.

— Что? — спрашивает Миллер, когда я качаю головой.

Я смеюсь.

— Я только что поняла, что мне придется сказать отцу, что он был прав. А это полный отстой.

Наш автобус замедляет ход, когда мы въезжаем в ворота курорта. Когда мы выходим, сотрудник раздает нам фужеры с ромовым пуншем и прохладные полотенца. Мы определенно оставили трудности позади.

Я заканчиваю вытирать лицо, когда Миллер застывает рядом со мной, уставившись на пару, движущуюся в нашу сторону, которая улыбается ему так, словно он их любимый человек.

— Черт, — тихо шипит Миллер.

— Мы просто обязаны были еще раз поблагодарить вас за то, что вы согласились сменить маршрут, — говорит женщина и ставит свою сумку на мраморную скамью позади себя. — Маршрут Мачаме был потрясающим, а деньги позволили нам остаться, чтобы принять участие в сафари, а не спешить домой.

— Ерунда, — говорит Миллер с натянутой улыбкой. — Рад, что все получилось.

— Это был не пустяк, — настаивает она. — Мы годами копили деньги, чтобы отправиться в эту поездку, и наш план состоял в том, чтобы начать копить снова, теперь нам не нужно этого сделать.

Я дожидаюсь, когда они уйдут, и мы берем по второму фужеру ромового пунша, прежде чем я подняла бровь и посмотрела на Миллера.

— Не хочешь объяснить?

Он вздыхает, выглядя настолько смущенным, что мне почти жаль его.

— Я волновался, что ты пойдешь одна, — признается он. — Я предложил оплатить их поездку, если они поменяются со мной.

Он хотел быть уверенным, что кто-то прикроет мою спину. Он хотел быть тем мужчиной, который станет моей стеной. И он им стал. Это говорит больше, чем тысячи заявлений Блейка. Потому что Блейк никогда бы не сделал того, что сделал Миллер. И я бы этого не хотела.

Мне следовало бы хорошенько отругать его за то, что он говорил, будто я его преследую, но вместо этого на глаза наворачиваются слезы.

— Ты заплатил им, чтобы они поменялись, а сам пошел по более длинному и гораздо более легкому маршруту. Ради меня.

— Мне понравилось, Кит, — говорит он. — Я бы ни за что не отказался от последних восьми дней.

Я улыбаюсь ему сквозь слезы.

— Да, я тоже.

Мэдди и Стейси идут к нам.

— Мы собираемся поужинать в городе сегодня вечером. Вы с нами?

Я должна сказать «нет». Мой самолет улетает на рассвете, но я не хочу покидать этих людей. Точнее, я не хочу покидать одного мужчину.

Я поднимаю глаза на Миллера, который пожимает плечами, глядя на меня… мяч на моей стороне.