Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

На одно короткое, вспыхнувшее мгновение в его глазах не было ничего, кроме пустоты.

Это был взгляд человека, которого ударили под дых, тот вечный, бездыханный миг, когда боль ещё не настигла и последствия ещё не обрушились — один удар сердца, в котором мне показалось, что он может сломаться, может отвести взгляд, может привалиться к этой шершавой каменной стене и сказать мне, что на самом деле его гложет.

Всего мгновение.

А потом его губы изогнулись — и вовсе не в улыбке.

— Поразительно удобно, не так ли? — Его голос был тихим, каждое слово уложено с той же аккуратностью, с какой нож кладут на стол. — Что ты, якобы, приняла это решение несколько дней назад, именно в тот момент, когда тебе так не терпится трахнуть кого-то другого?

Я уставилась на него.

Уставилась на эти жестокие губы, которые прошлой ночью лишали меня всякого рассудка своими поцелуями, на эти чувственные губы, словно созданные резать, а не утешать, — и больше не слышала ничего, кроме звона в ушах.

«Не терпится».

Это, должно быть, очередная его проклятая игра — последним рациональным обломком сознания я это понимала — это не могло быть той правдой, что скрывалась за его вчерашней уязвимостью, потому что та уязвимость не была щитом. Она не была оружием. Это густое, нарочитое презрение, этот выверенный удар в лицо — не имели ничего, ничего общего с тем Дурлейном Аверре, который хотел меня, который сидел у моей постели ночью и говорил мне бороться.

Но даже если это ложь…

Имеет ли это значение?

Даже если это маска, он всё равно тот, кто решил её надеть.

— Ты, — выдавила я, голос сдавленный и хриплый, словно это меня ударили в живот, — сильно переоцениваешь привлекательность собственного члена.

Он моргнул.

Я уже отворачивалась.

— Трага. — Резко и настойчиво, шорох движущегося тела. — Трага, не…

Мои пальцы скользнули за спину. Наудиз, эваз. Я рванулась вперёд, и шаги позади меня сбились, замешкались, когда я перешла на бег.

— Трага!

Слишком, блядь, поздно.

Он не увидит, как я плачу. Он не увидит, как я плачу. Я вырвалась в холодную, беззвёздную, пропахшую серой ночь с колючим комом в горле и огнём за глазами, цепляясь лишь за эту простую мысль. К чёрту всё. Я не собиралась рыдать перед ним, как какая-нибудь разбитая девица. Я буду сражаться. Через минуту — буду. Но утёсы расплывались, море было лишь полосой теней, и мне нужно было сначала успокоиться — уйти, уйти, уйти от этих ядовитых слов, сделать несколько глубоких вдохов, и…

Моя нога за что-то зацепилась.

В тени у подножия утёса что-то шевельнулось.

Человеческое тело, нога зацепила мою лодыжку и я всё ещё спотыкалась, когда пришло осознание, безмолвное, всепоглощающее «о, чёрт…»

Твёрдое плечо перехватило моё падение.

Обжигающе горячая рука сомкнулась на моей шее.

Ноги выбили у меня опору. Жгучая ладонь заглушила мой крик. Другие пальцы вцепились в рукава и запястья, рывком разводя мои руки в стороны…

— Ну-ка, посмотрите, парни, — протянул Беллок у самого моего виска, тихо, но с явным удовольствием. — Наша птичка сама вернулась в клетку.

Глава 32

Я была мертва.

Нет, хуже, чем мертва, я снова оказалась там, откуда пришла.

Толстые пальцы Беллока прижимались к моему рту и к передней стороне шеи, удерживая меня с силой, которая ещё не причиняла боли, но ясно обещала её. Я потеряла равновесие, когда он пнул меня, и эта рука не позволяла мне его восстановить; я была прижата, как тряпичная кукла, к его широкой груди, стараясь не пискнуть, когда дышу, стараясь не шевелиться и не чувствовать, как мне хочется начать шевелиться. Одно из моих запястий было зажато в капкане грубых, мозолистых пальцев. Две тонкие руки висели на моём другом предплечье, не давая моим ладоням сойтись, не давая мне начертить даже единственную руну.

Я не могла думать.

Моё сознание всё ещё догоняло происходящее, в медленном потоке оцепенелой, вязкой паники.

— Даже не сопротивляешься, да? — проворковал Беллок у моего виска, сжимая пальцы сильнее. Я окаменела. — Какая жалость, птичка. Парни столько рассказывали мне о твоих великих подвигах во имя моего брата. Я строил на тебя такие чудесные планы.

Не реагируй.

Не сопротивляйся.

Я пыталась дышать, пыталась прояснить мысли, пыталась, хуже всего, удержать свои конечности неподвижными, неподвижными, неподвижными. Моё тело словно боролось само с собой. Одна половина меня точно знала, что делать. Одна половина уже была здесь, уже пережила это: быть невидимой, быть тихой, быть безвредной. А другая половина прижимала Дурлейна к стене, держа нож у его горла, дышала воздухом без запаха серы и чувствовала соль моря на губах и эта часть меня хотела только одного: вцепиться зубами в руку Беллока так, чтобы сломать ему палец.

Не надо.

Он прожжёт мне горло насквозь.

— Может, ты думаешь, что тебе и не нужно сопротивляться? — Он убрал руку с моего рта, оценивающе проведя пальцами по моей челюсти. Я подавила позыв к рвоте. Никаких гримас. Никаких попыток отстраниться. Ему скоро надоест, отчаянно пообещала я себе… и, словно услышав эту мысль, Беллок прекратил свои ласки и мурлыкнул: — Может, ты надеешься, что Его Высочество придёт тебя спасти?

Мир застыл.

Я тоже застыла, где-то на краю сознания я это понимала.

Я не могла правильно расслышать эти слова. Его Высочество. Этого не может быть, потому что они знали только Гиврона Аверре. Человека, притворяющегося Гивроном Аверре, да, но принц Дурлейн был мёртв, все знали, что он мёртв, и Беллок никак не мог догадаться…

— Тихая, да? — протянул он, тряхнув меня, как стеклянную банку, которая не хочет отдавать своё содержимое.

— Что? — прохрипела я.

— Не думаю, что она знает, милорд. — Грубый голос Рука, с деревенским акцентом, но настороженно-уважительным тоном, донёсся из теней справа от меня. Я не осмелилась повернуть голову. — Он, наверное, и ей сказал, что он Гиврон.

Рук.

Который всегда всё узнавал.

Я больше не чувствовала ни рук, ни ног. Больше не чувствовала пальцев на своей шее.

— Наверное, так и было, — неохотно признал Беллок, хотя я не была уверена, продиктована ли эта неохота разочарованием или раздражением от того, что приходится соглашаться с простым крестьянином. — Жаль. Ты правда думала, что мы проделали весь этот путь только ради тебя, куколка? Меня не особенно волнуют девицы, с которыми любит играть мой брат, но убийца дочери моей сестры…

Пол.

Из меня вырвался сдавленный звук.

— Видишь? — сказал Джей слева от меня, всё ещё цепляясь за моё запястье, будто оно было из золота. Его голос звучал чуть слишком высоко. — Мы думали, тебя это выбьет из колеи, когда ты узнаешь. Но мы его поймаем, не переживай.

Не переживай.

О, чёрт, чёрт, чёрт.

— Тебе как раз стоит переживать, — уведомил меня Беллок, и в его голосе звучало довольство кота над миской сливок. — Если мы не сможем добраться до мальчишки, ты тоже станешь отличным призом для моего брата. Но будь хорошей приманкой для меня — и я, возможно, передумаю. Тащите её наверх, парни.

Его рука соскользнула с моей шеи.

Не надо сопротивляться. Не надо, но я уже не была той испуганной, рассудительной Трагой. Руки птиц дёрнули меня за запястья, и я не поволоклась вперёд, как должна была бы — безвольная, безобидная кукла. Это было всего лишь напряжение. Всего лишь неосознанно застывшее колено, всего лишь неосознанно упёршаяся в песок пятка. Но я почувствовала, как их пальцы сжались на моих предплечьях сильнее, и…

Удар.

Я даже не почувствовала, как падаю. Не услышала собственного крика.

Только одно мгновение — бездыханной, всепоглощающей боли, взорвавшейся под рёбрами, — и я уже стояла на коленях, с содранным горлом, с мокрым лицом, моё тело превратилось в пульсирующую агонию в правой стороне торса. Печень. Беллок ударил меня в печень — медленное осознание, но название боли не делало её менее тошнотворной.