Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

Я знала. Я знала. Я не хотела знать.

— Значит, остаётся лишь одно объяснение: он хотел остаться до этого момента. — Каждый слог был тихо, ледяно жесток. — У него была работа, не так ли? И если он хотел выполнить её хорошо, у него был лишь один вариант, оставаться как можно дольше и подавлять всё, что могло отвлечь его от долга перед королём и короной.

Подавлять.

Меня.

Я рыдала в его объятиях, беспомощная и сломленная, запертая в бесконечном ужасе жизни ведьминой пташки Аранка. Он целовал меня. Он утешал меня. Я умоляла его увезти меня, уйти со мной, канава или не канава, и всё это время…

Поместье.

Ждущее возвращения своего наследника.

— Пока Аранк… — Рвотный спазм сжал мне горло. Мои лёгкие складывались внутрь, внутрь, внутрь. — Он удерживал меня там, пока Аранк… заставлял меня…

И тогда он повернулся.

И я поняла, почему он не смотрел на меня раньше — потому что больше не было масок. Больше не было лжи. Ничего расчётливого в той бурлящей тьме его глаза, в том тлеющем гневе, который мог бы сжечь город дотла — Дурлейн Аверре, наконец, сам, принц разбитых сердец, обнажённый и оголённый передо мной.

— Похоже на то, да. — Его голос был плоским, как лёд. — Мне так жаль, Трага.

Я открыла рот.

Меня снова скрутило.

Мои ноги оказались быстрее моего разума. Они уже несли меня в ванную, прежде чем сознание догнало, я спотыкалась, дрожала; я успела к унитазу как раз вовремя, липкие ладони скользнули по холодной, твёрдой керамике.

Остановить рвоту, поднимающуюся к горлу, было невозможно, и каждый обжигающий спазм вырывал вместе с собой ещё один жалкий клочок моего сердца.

Глава 26

— Тебе нужно что-нибудь поесть, дорогая, — сказала Эстегонда.

Словно она не говорила того же самого утром, когда вычистила миску с нетронутой кашей, которую Нанна незаметно поставила на мой ночной столик. Словно Дурлейн не говорил того же самого прошлой ночью, сидя на краю моей кровати с тарелкой сырных пирожков с тимьяном и луком в руках и с выражением невыносимой тревоги на лице.

Я ответила тем же, чем отвечала в те разы, ничем.

— Между нами говоря, — добавила Эстегонда, ничуть не обескураженная, украшения тихо звякнули, когда она наклонилась, чтобы поставить на мой столик новую тарелку с хлебом и сливовым вареньем, — ужасные мужчины редко стоят того, чтобы морить себя голодом. Задушить их во сне обычно куда более удовлетворительно в долгосрочной перспективе.

Против воли я моргнула.

Она подмигнула мне, повернулась и вышла из комнаты, шелестя мшисто-зелёными юбками, аккуратно закрыв за собой дверь. Оставив меня наедине с моими мыслями — и с этим проклятым хлебом, который был свежим и ароматным и от которого меня снова тянуло вывернуть наизнанку.

Ужасные мужчины.

Ларк ужасный мужчина?

По всей видимости. Очевидно. Если бы кто-то другой рассказал мне эту историю о лжи и обмане и обо всех тех способах, которыми он меня не спас, я бы вышла из себя от ярости из-за них. Я знала это, и всё же ярость не приходила ко мне, сколько бы я ни смотрела в потолок сухими, пустыми глазами, потому что если бы эту историю рассказал кто-то другой, мне, по крайней мере, не пришлось бы одновременно чувствовать боль в их груди.

Я любила его.

Люблю ли я его до сих пор?

Он хотел меня спасти? Ему было хотя бы стыдно за ложь? Увёз бы он меня от жестокости Аранка, если бы я просто любила его лучше?

Одни и те же вопросы, одни и те же круги, снова и снова. Я даже не была уверена, хочу ли знать ответы, не сделают ли они всё ещё хуже.

Я не хотела задушить его во сне.

Я просто хотела, чтобы он вернулся и снова был в безопасности.

Ко второму закату слёзы наконец пришли.

Я плохо умела плакать. Это ощущалось как кровотечение как потеря частей себя, которые не должны покидать моё тело. Но, свернувшись под одеялами, маленьким комком несчастья вокруг флакона с кровью, зажатого в моём кулаке, что-то внутри меня сдалось; я рыдала и рыдала, казалось, часами, моя скорбь, мой стыд и мой гнев солёные и липкие на щеках, пока даже эти слёзы не иссякли, и я снова не стала пустой и беспомощной.

Дурлейн нашёл меня такой, спустя часы, мой ужин нетронутый на ночном столике. В темноте он был не более чем теневым призраком, его повязка на глазу зияющей дырой в лице, и даже тогда он умудрился смотреть на меня с чем-то, опасно близким к тревоге.

— Трага.

Я не ответила.

Я смотрела на арки окна, на вырезанные листья и цветы, и позволяла миру стекать с меня, как вода с перьев лебедя.

— Трага, посмотри на меня.

Я не собиралась подчиняться, позволять ему утянуть меня так далеко обратно в «здесь и сейчас», в моё собственное тело и во всё то, что я не хотела чувствовать. Но в его тоне вновь был каждый дюйм огнерождённого принца. Он сел на подоконник, прежде чем я успела отвести взгляд. И правда проклятая, неоспоримая правда заключалась в том, что на Дурлейна Аверре было до невозможности легко смотреть.

В лунном свете он казался сделанным из серебра, существом, сотканным из звёздной пыли и стали. Узкое лицо россыпь осколков. Гибкое тело изящное, почти хрупкое. Вырез его рубашки был ниже, чем прежде, и над чёрным шёлком шрам, пересекающий его горло, мерцал серебристыми оттенками льда, выглядя ещё резче в полуночной темноте.

Вокруг него тонкие белые занавески колыхались от несуществующего ветра. Он сидел между ними неестественно неподвижно, вытянув ноги, глядя на меня, и я не смогла бы отвести взгляд, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

— Оставь меня в покое, — пробормотала я.

Он это обдумал.

— Нет.

Ублюдок.

Больше ничего не последовало. Только этот взгляд, пригвождающий меня на месте, разбирающий меня на бесполезные части, пока я лежала, дышала и пыталась не существовать.

— Чего ты хочешь? — пробормотала я наконец, когда стало ясно, что он не исчезнет, если я просто буду достаточно долго его игнорировать.

— О, многого. — Он откинул голову на окно, один рог тихо стукнулся о заколдованное стекло. — Для начала я был бы значительно счастливее, если бы ты съела тот суп, который Нанна для тебя приготовила.

Я проигнорировала и суп.

— Жаль, что я здесь не для того, чтобы делать тебя счастливым.

— Не для этого, — согласился он с пугающей покладистостью. — Так кого ты сейчас пытаешься сделать счастливым, Трага?

Вопрос повис в воздухе, мягкий и простой, и в то же время коварный, как манящие трясины.

Мне не следовало начинать говорить. Теперь у нас каким-то образом завязался разговор, а разве разговоры с Дурлейном хоть когда-нибудь делали что-то лучше?

И всё же последние его слова невозможно было вычеркнуть из моей головы.

Кого я пыталась сделать счастливым? Само это предположение казалось абсурдным. Ларк не любил меня возможно, никогда бы и не полюбил; меня дёргали за ниточки, как куклу, обвели вокруг пальца, как ребёнка, и я даже не поняла этого, пока не стало слишком, слишком поздно. Если годы счастья рядом с ним были иллюзией, то с какой стати мне вообще верить, что само понятие счастья существует?

Пора было перестать быть такой доверчивой, такой уязвимой. И если безопасность делала меня несчастной, тогда пусть…

— Знаешь, — тихо сказал Дурлейн у окна, — я никогда не думал, что Лорн меня убьёт.

Мои мысли резко оборвались.

Лишь мгновение спустя я поняла, что он больше не наблюдает за мной с той мучительной внимательностью его глаз был закрыт, тёмная голова всё так же откинута к окну. Его ресницы были непозволительно длинными. Я не знала, почему раньше этого не замечала и почему, чёрт возьми, замечаю это сейчас.

— Прости? — сказала я.

— Совершенно не ожидал. — Горькая, ломкая улыбка тронула уголки его губ. — Не уверен, что вообще когда-либо кому-то это говорил.

Меня это не должно было зацепить.