Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

Место, где я нахожусь, — лишь один из многочисленных бараков, построенных Королем для борьбы с внезапной пандемией. Всего их развернули около ста пятидесяти. Король решил сосредоточить помощь в этом районе, поскольку нищета местного населения здесь самая беспросветная, а число больных неуклонно растет. В богатой части страны ситуация выглядит куда лучше, но проблема всё равно остается катастрофической.

Реки и источники приобрели грязный, смоляной оттенок, а свежая еда гниет с пугающей скоростью. Единственный незараженный источник находится в дворцовых садах, и именно оттуда черпаются запасы для отправки населению. Ни один фермер больше не может обрабатывать поля — земля бесплодна и иссушена, любые попытки что-то исправить оборачиваются крахом. Руководящий совет обеспечивает все дома сухими пайками и питьевой водой. Гвардейцы на улицах контролируют ситуацию и распределяют больных, направляя их к баракам.

Рантал своей прихрамывающей походкой подходит к рабочему столу и опускает на него коробку с марлей и медикаментами. Он вытирает пот со лба рукавом, на мгновение сдвигает маску вниз и жадно ловит воздух. Придворная дама сочла за благо отослать меня в барак, где работает её отец, — как можно дальше от дворца. Я не стала возражать: для меня лучше держаться на расстоянии от того, кто обратил меня в прах с беспрецедентной легкостью.

Прошла неделя, но его жестокие слова до сих пор эхом отдаются внутри меня, я не могу стереть ту резкую, леденящую холодность, с которой он на меня смотрел. Ту простоту, с которой он меня сломал.

— Мне нужна помощь! Мой сын! — раздается с улицы отчаянный мужской крик.

Вокруг меня остальные придворные девушки раскладывают продуктовые пайки. Немногие присутствующие здесь медсестры переходят от одной кушетки к другой — дозы антибиотиков, которые приходится вводить, становятся всё выше. Стоны больных — единственный звук, сопровождающий меня в эти дни.

Рантал возвращает маску на лицо, бежит к выходу и заводит внутрь мужчину, умоляющего о помощи, ведя его к моему месту. Откидываю простыню, готовая выполнять первые манипуляции, которые теперь повторяю автоматически, словно машина.

Единственный плюс во всём этом — находясь здесь, я почти не чувствую себя в другом мире, я забываю, что заперта в клетке. В камере, откуда нет выхода, нет ни единой лазейки.

Мужчина укладывает своего хрупкого мальчика на матрас передо мной. Хватаю электроды, обнажаю его торс и прикрепляю их один за другим. Пока ребенок стонет от боли, я не могу не заметить его бледность, сухие и потрескавшиеся губы. Он держится рукой за живот, его черты искажены страданием.

— Больно, — хнычет он слабым, едва различимым вздохом.

— Тише, сын мой. Я здесь.

Замираю от звука этого до боли знакомого голоса. Испуганно поднимаю взгляд, дыхание перехватывает, а я шокированно моргаю. Передо мной стоит папа. Точнее, его версия в этом мире. Стетоскоп от избытка чувств выпадает из моих рук.

На нем белая рубашка, расстегнутая на первые пуговицы, серебряные часы на запястье, а лицо прорезали глубокие темные круги. Он гладит мальчика по волосам, его пальцы баюкают и защищают его с такой любовью во взгляде, которая меня уничтожает. Он точь-в-точь как мой папа.

Рантал кладет руку мне на плечо:

— Тебе нужен перерыв, Лавиния?

Трясу головой, приходя в себя меньше чем за секунду. Наклоняюсь, чтобы поднять стетоскоп. Мои пальцы едва касаются пальцев папы.

— Держите. — Его губы приподнимаются в улыбке, которая меня сокрушает. Глаза жжет, я с трудом сдерживаю слезы, а ноги буквально кричат от напряжения — только бы не сбежать отсюда.

Он выпрямляется как ни в чем не бывало. Ошарашенно моргаю, поднимаюсь и передаю стетоскоп Ранталу; тот прижимает его к груди ребенка, выслушивая сердцебиение.

— Расскажите мне… что с вашим сыном? — спрашивает он.

— Я старался кормить его только той едой, которую выдает государство, — упакованной и проверенной. Но, должно быть, я отвлекся… не знаю… его начало рвать, поднялся жар, а затем, не успел я опомниться, начались долгие судороги.

Не знаю, что потрясает меня сильнее — его голос или это невероятное сходство. Факт остается фактом: я не могу оторвать от него глаз. Слеза катится по моей щеке, я стираю её прежде, чем кто-то заметит. Опускаю взгляд; мальчик удивленно смотрит на меня. Неужели он увидел, что я плачу?

Он дарит мне беззубую улыбку, которая длится всего пару секунд, прежде чем спазмы в желудке заставляют его скорчиться. Поправляю подушку у него за спиной, мягко поглаживая её. Он сжимает руку отца, и этот жест лишает меня воздуха.

Я ведь тоже хотела сделать это. Я тоже хотела сжать его руку вот так…

Рантал зовет медсестру, и они, как и каждый раз, сверяют оставшиеся медикаменты и обсуждают схему лечения. Процедура уже отточена до автоматизма: анализ крови, антибиотик, обезболивающее и мониторинг. Проблема лишь в том, что лекарства на исходе, лаборатории завалены неисследованными анализами, а люди продолжают заражаться.

— Мы сделаем всё возможное, не волнуйтесь. — Рантал бросает на отца полный уверенности взгляд, объясняет план терапии и правила, которые тот должен соблюдать, находясь внутри барака.

Тот кивает в благоговейном молчании, пока я теряюсь, изучая его черты и заново запечатлевая их в памяти. Всматриваюсь в то, как щетина колется на его щеках, любуюсь этими радужками цвета неба и беспорядком, с каким седые пряди рассыпаются по каштановым волосам. Он точь-в-точь как мой папа. Сжимаю кулаки, тело дрожит, пока я подавляю дикий инстинкт броситься в его объятия, почувствовать его прикосновение и раствориться в его запахе.

Он переводит взгляд на меня, заставая врасплох. В его глазах нет ни чувств, ни искры узнавания. Для него я чужая. Он не подозревает, что в другой жизни приходится мне отцом, он даже отдаленно не может помыслить ничего подобного. Наши взгляды сталкиваются, и я перестаю слышать звуки вокруг, пока ладонь Рантала мягко не касается моего плеча.

— На тебе лица нет. Ты уверена, что сможешь остаться? Ты работаешь неделю без продыху и почти ничего не ешь. Милая барышня, если ты продолжишь в том же духе, я буду вынужден вызвать Придворную даму, чтобы тебя вернули во дворец.

Качаю головой, выдавливая натянутую улыбку:

— Я в порядке, правда.

Он сомневающе кивает, отворачивается и, что-то бормоча под нос, направляется к следующему больному. Вздыхаю, прикладываю ладонь ко второму лбу. Мне нужен глоток воздуха, нужно выйти отсюда и подышать.

— Простите?

Голос папы заставляет меня замереть, затаив дыхание. Оборачиваюсь, и его глаза выжидающе смотрят на меня.

— Мне ведь нужно надеть маску, верно? Я забыл свою дома, не могли бы вы одолжить мне одну на время?

Киваю, не в силах вымолвить ни слова. Подхожу к коробке за углом и беру упаковку. Открываю её, достаю маску и протягиваю ему, избегая встречаться взглядами. «Нужно уходить». Но когда я собираюсь повернуться в противоположную сторону, его слова намертво парализуют мою душу.

— Спасибо, Лавиния.

Лавиния.

Приоткрываю рот, глаза мгновенно превращаются в обитель для моря слез, которые я больше не могу сдерживать. Они хлынули прямо под его испуганным взглядом.

Он только что назвал меня по имени.

Я… он… он назвал меня.

Он натягивает маску на лицо, обеспокоенно хмуря брови.

— Я слышал, как доктор назвал вас так минуту назад. Я ошибся?

Вопрос повисает в пустоте. Я лечу к выходу, срываю маску и глубоко вдыхаю. Щеки расчерчены слезами, а сердце затоплено лавиной эмоций, которая накрывает меня с головой.

Я всегда спала и видела тот миг, когда наконец снова его встречу, тот миг, когда он вернется домой ко мне.

Превратившись в сплошной комок дрожи, я бреду к уединенному углу, скрытому от снующих вокруг королевских гвардейцев, утопающему в зелени деревьев. В этих краях засуха еще не проявилась так, как на приграничных территориях, здесь нет возделываемых полей — только дикие леса.