Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

Он опустился на матрас позади меня с бесстрастной, плавной грацией, словно это ничем не отличалось от совместного ужина — и только тогда я осознала, что совершила одну фатальную, ужасающую ошибку, пытаясь отвлечь этого ублюдка.

Потому что я была на кровати.

С ним.

В одной нижней рубахе. В его спальне. При свете свечей.

Не говори Ларку, — чуть было не предупредила я его и тут же осознала, что Дурлейн в ответ начнёт задавать вопросы, о том, чего именно я боюсь и насколько это разумно, и проглотила слова. Не имело значения, что его язвительность была частью игры. Не имело значения, что он, возможно, хотел, чтобы я думала о нём хуже, а не о Ларке. Его яд всё равно путал мне мысли; на сегодня с меня было достаточно.

Важно было другое: его близость ничего для меня не значила.

Это означало, что это не важно. Это означало, что, когда Ларк вернётся, я даже не совру — просто умолчу об этом.

Проворные пальцы без предупреждения скользнули в мои волосы, разделяя пряди, распутывая последние узлы. Локоны коснулись моей спины, затем — боковой стороны шеи. Сквозь ткань нижней рубахи каждое из этих лёгких прикосновений ощущалось как ласка — пробуждая нервные окончания на моей спине и плечах, заставляя меня болезненно остро ощущать пальцы Дурлейна, когда он начал заплетать мои волосы во что-то вроде косы из семи прядей.

Комната вдруг стала очень тихой.

Этот аромат белладонны снова окутал меня — густой, тёмный и странно … успокаивающий.

Чёртова задница смерти, я сходила с ума. В этом смертоносном принце, сидящем позади меня, не было ничего успокаивающего. Он ненавидел меня. Он презирал меня. Он избил Валерна из общего отвращения к таким, как он, а не ради моей чести; он поделился своими тайнами лишь под влиянием момента и пожалел об этом уже в следующую секунду. Он считал, что все ведьмы должны умереть. Он не был раскаявшимся грешником.

Было бы глупо забыть об этом.

И всё же …

Ледяной край шрама коснулся чувствительного места под моим ухом, вызывая дрожь по коже, и туманы побери — это было трудно ненавидеть.

Тянуть. Скрутить. Тянуть. Скрутить. Мягкий, почти гипнотический ритм, и под этими пугающе нежными движениями на меня накатывала странная сонливость, удивительно напоминавшая, как Кьелл читал мне сказки у огня. Как мать укладывала меня спать. Ощущение заботы, что было нелепо, потому что обо мне заботился Ларк, а проклятый Дурлейн Аверре никогда бы…

— Это твой рунный знак? — сказал он, голос низкий и близкий за моей спиной.

Моё сердце пропустило удар.

Нижняя рубаха.

Свободные рукава.

Родимое пятно на моём плече, белое и предательское, тот самый знак, который мог так легко меня погубить, который он не должен был видеть, и всё же паника, которую я должна была почувствовать, не вспыхнула сквозь оцепенение. Камни и бритвы, пискнула какая-то упрямая часть моего разума. Ты знаешь, что они делают с такими, как ты. Но Дурлейн мог донести на меня в ближайшую стражу в любой момент за последние несколько дней, и простой факт заключался в том, что он этого не сделал — даже после первого ножа, который я приставила к его горлу.

Мой пульс не ускорился.

Мои ноги не сдвинулись.

Я сидела, наполовину оцепенев, наполовину застыв на краю его кровати, пока его руки продолжали работать у меня за спиной, и задавалась вопросом, куда, чёрт побери, делись мои инстинкты добычи.

— Да, — выдавила я, на несколько секунд слишком поздно, чтобы притвориться, будто это обычный, непринуждённый разговор. Двадцать три года скрывать эту проклятую вещь. Пять человек во всём проклятом мире, которые когда-либо её видели, и каким-то образом многоликий принц добавил себя к этому списку, словно это было чем-то, на чём не стоит задерживаться. — Да. Это … это он.

— Хм. — Лишь тогда его пальцы на мгновение замерли; я почувствовала, как матрас прогнулся, когда его вес сместился влево от меня. — Руна шипа, верно?

Знание — моё главное оружие.

Я должна была знать, что он будет копать глубже. Должна была просто послать его к чёрту … только это означало бы снова прятаться, снова ползти, а мне до смерти надоело быть маленькой рядом с ним. Если он мог часами притворяться кем-то другим, то неужели я не могла притвориться хотя бы пять минут, что совсем не боюсь?

— Да, — снова сказала я, и затем, почти естественно: — Я не знала, что огнерождённых принцев теперь обучают рунам.

— Только письменности. Нам ничего не рассказывают о магии. — Он на мгновение замолчал, возвращаясь в прежнее положение и продолжая заплетать. Когда он заговорил снова, его голос оставался подчеркнуто ровным. — Шип — это буква th в письме, верно? Th, как в Трага(Thraga)?

Конечно, он это заметил.

— Большинство из нас называют по тем знакам, с которыми мы рождаемся, — хрипло сказала я. — У Кьелла на груди был каунан — руна огня.

— Ах. Подходяще для кузнеца.

Я оттолкнула привычную боль.

— Обычно это связано с каким-то врождённым талантом, да.

— Правда? Интересно. — Его пальцы убрали прядь волос с моей шеи. — И что означает шип с точки зрения магии?

Туманы побери.

Хочу ли я, чтобы он это знал?

Думать в таких условиях было невозможно — этот мягкий, пугающе внимательный голос слишком близко за моей спиной, его быстрые пальцы скользят по коже почти ласково. Мне следовало придумать какую-нибудь умную ложь. Или хотя бы достойное оправдание, чтобы не отвечать. Но мой разум оставался мучительно пустым, пока проходили секунды, и язык с губами нарушили тишину раньше, чем вмешались разумные мысли…

— Это руна атаки.

Его пальцы замерли.

Пауза повисла в воздухе.

Затем, его придворно-отточенный голос, столь мучительно вежливый, что его намерение было, очевидно, прямо противоположным, он произнёс:

— Осмелюсь ли я сделать очевидное замечание?

О, проклятый ублюдок.

— Я не навязываю тебе никаких выборов, — раздражённо сказала я, запрокидывая голову, чтобы бросить на него взгляд куда-то в его сторону. — Но, к слову, мои локти сейчас довольно близко к твоей печени. Делай с этим что хочешь.

Он поперхнулся воздухом.

Он…

Спаси меня, чёрт побери, смерть. Он рассмеялся?

Это было едва больше, чем изумлённый выдох — непроизвольный, быстро подавленный. Но это был смех, и от его звука по моей спине пробежала странная дрожь — потому что он звучал искренне, и это …

Что, чёрт возьми, мне с этим делать?

— Благодарю за наглядное подтверждение моей мысли, — сказал он, и голос его был уже не вполне ровным, чтобы скрыть этот странный отголосок веселья. — Шип в моём боку, в самом деле.

— Это не очень-то приятно звучит, — услышала я собственные слова, словно — да заберут меня туманы — я включалась в его шутку.

— О, нисколько. — Ещё несколько движений его пальцев, и коса ударилась о мою верхнюю спину — закончена, перевязана. — Впрочем, я уже предупреждал тебя, что я не из приятных людей. Твои волосы готовы.

Я осторожно коснулась макушки, затем боков. Сложный узор прядей переплетался по всей голове, рисунок невозможно было понять на ощупь.

Впервые за этот вечер я пожалела, что он закрыл зеркало.

— Неплохо, — сказала я всё равно, потому что, казалось, нужно было что-то сказать.

— На самом деле, довольно хорошо. — Он легко соскользнул с кровати, окинул меня взглядом спереди, слегка наклонив рогатую голову. — Да, так ты могла бы вполне достойно появиться при дворе. Если не учитывать всё остальное в твоём облике, разумеется.

Вот оно снова. Щит чудовища, внезапное высокомерное равнодушие.

Ты можешь перестать играть злодея, — должна была бы сказать я. Я и так буду тебя ненавидеть, даже если ты перестанешь стараться. Ты зря тратишь наше время и силы.

Оставь Ларка вне своих игр, — должна была бы сказать я.

И всё же…

Я замешкалась.

В нём снова ощущалось это напряжение, когда он стоял передо мной — словно под внешней оболочкой его сдержанности что-то было натянуто слишком долго и слишком тонко. Его глаза в тени казались слишком тёмными. Намёк на усмешку на его губах — слишком намеренным. Его шрамы выглядывали из-под воротника и закатанных рукавов, ледяные и уродливо прекрасные — напоминания о жертве, с которой, как я подозревала, он хотел сталкиваться не больше, чем я.