Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

Это сверхъестественное, неестественное веселье не угасло даже тогда, когда сапог ещё раз врезался ему в бок, достаточно сильно, чтобы сдвинуть всё его тело на несколько дюймов в сторону. Оно не дрогнуло и тогда, когда один из стражников с усмешкой бросил: «увидимся на эшафоте». Дверь щёлкнула за их широкими спинами, железный засов снова со скрежетом прошёлся по дереву, и даже тогда он улыбался — выражением, в котором была одна механика, без намека на сердечность.

Задница смерти.

Виселица никогда не казалась более заманчивой перспективой.

У меня всё ещё были пальцы, отчаянно напомнила я себе. Это была хорошая новость. Девять часов осталось, и, по всей видимости, никто не сообщил тюремщикам Свейнс-Крика о рунической метке на моём плече, которая раскрывала всё, а этого должно было быть достаточно, чтобы я почувствовала облегчение, и всё же мой пульс никак не хотел успокаиваться, пока я сидела у твёрдой, неровной каменной стены, как будто часами, стараясь не двигаться, не смотреть и не дышать слишком громко.

Король Аранк Эстиэн не научил меня ничему, кроме инстинктов добычи, и прямо сейчас каждая косточка и сухожилие в моем теле кричали о хищнике.

Одежда безымянного мужчины была слишком роскошной. Чёрные сапоги до колен. Кожаные перчатки на меховой подкладке. Тот тяжёлый войлочный плащ, фиолетовая вышивка по подолам, золотая брошь с аметистом у горла — не одежда простолюдина, но что, во имя всего на свете, дворянин, одетый для огнерождённых дворов, делает в таком месте, как Свейнс-Крик? Что он делает в камере? Чтобы староста маленького городка запер лорда с таким пренебрежением к его положению …

Должно быть, это было ужасно. И люди, которые однажды перешли черту, редко сдерживаются во второй раз.

Я больше не чувствовала голода. Теперь мои внутренности скрутило узлом по совершенно другим причинам, холодный пот стекал по затылку, несмотря на пронизывающий холод весенней ночи. Рано или поздно деревня погрузится в сон. Стражники будут пить свой мёд у ворот на другом конце тюремного двора. Если он попытается дотянуться до меня …

Достаточно ли длинные его цепи, чтобы пересечь ширину камеры?

Трудно сказать, не взглянув на него слишком очевидно, а смотреть на него казалось ещё опаснее, чем сама неопределённость. Они могут быть достаточно длинными. Он может дотянуться до меня. Сколько силы скрыто под этим тяжёлым чёрным плащом, как легко я смогу сбросить его с себя ударом?

Если я закричу, кто-нибудь услышит?

Если бы только эти ублюдки не забрали мои ножи …

Чёрт. Неправильная мысль. Я поняла это в тот же миг, как она возникла, почувствовала, как знакомый, настойчивый импульс вонзает зубы в мои мышцы, прежде чем я успела оттолкнуть источник. Их не было, моих ножей. Даже ножны исчезли, я знала, что они исчезли, и всё же мои пальцы тянулись с потребностью убедиться в этом по-настоящему, по-настоящему наверняка — пройти этот успокаивающий порядок проверок ещё хотя бы один раз. Эваз. Уруз. Иса. Что было нелепо. Я знала, что это нелепо, и всё же…

Моё дыхание учащалось.

Ты и твои навязчивые идеи, ведьмочка …

Я могла быть сильнее этого. Я должна была быть сильнее этого, потому что привлеку внимание, если пошевелюсь, а внимание было последним, что мне сейчас нужно — запертой в маленькой комнате без свидетелей с мужчиной, который вполне мог ждать, когда я допущу единственную ошибку. Но это желание превращалось в невыносимое напряжение под кожей кончиков моих пальцев. Расплывчатое, неопределённое ощущение опасности сжималось вокруг моей груди, и если бы я только могла просто проверить свои чёртовы ножи …

Возможно, я смогла бы сделать это очень, очень тихо.

Возможно, улыбающееся, похожее на ворона существо напротив меня уже задремало. Я даже не могла разглядеть его глаза под этим капюшоном. Возможно…

— Давно здесь? — пробормотал он, нарушая тишину так, словно прочитал эти мысли у меня в голове.

Я снова замерла, и паника замерла вместе со мной.

Теперь мир был почти полностью погружен во тьму. На стене снаружи, в нескольких шагах от моей камеры, горел единственный фонарь с китовым жиром; теплый отблеск света, падавший через окно, был единственным, что освещало заостренный подбородок моего сокамерника и угрожающий изгиб его губ. Если бы я не видела, как шевелятся губы, я могла бы подумать, что мне почудился звук его бархатистых мягких слов.

Они прозвучали … заинтересованно.

То немногое, что я успела о нём понять, совсем не создавало впечатления человека, озабоченного испытаниями и тяготами чужого тюремного заключения.

Но он спрашивал. Игнорировать его было более опасным вариантом. Если ты будешь сопротивляться, они причинят тебе еще большую боль — и, черт возьми, по крайней мере, вмешательство остановило спираль моих мыслей, успокоило мое сердце, смягчило боль в пальцах.

— Восемь дней, — выдавила я.

Мой голос был хриплым из-за долгого молчания. А может, из-за всех криков, которые я издала, прежде чем совсем перестала им пользоваться.

Он негромко хмыкнул.

— За что ты здесь?

Я пожал плечами и почувствовал боль в позвоночнике от этого движения, жесткость моей пропитанной грязью и потом туники.

— Убила дюжину солдат.

Убийц. Дюжину убийц.

В мерцающем огненном свете его губы разомкнулись, на одно мгновение дрогнули — удивление, конечно, потому что удивление бывает всегда. Ты? Такая хрупкая девчонка? Никогда бы не подумал, что ты способна убить даже паука, не говоря уже о…

— Интересно, — сказал он прежде, чем я успела закончить эту мысль, и в его голосе мелькнула тень … чего-то. Чувство, слишком слабое, чтобы его назвать. — Большинство людей стараются отрицать такие вещи.

О.

Другое удивление.

— Они поймали меня, когда с моих ножей еще капала, — сказала я ровным голосом. — Я умею распознавать проигранную битву, когда вижу её.

Да и победа в той битве меня особенно не интересовала. Уже нет. Не с пустыми глазами Ларка, выжженными в моей памяти, не с пустой хижиной некроманта, не с бесполезным флаконом крови у меня на шее.

Моя рука поднялась, чтобы прикоснуться к нему сейчас, уже бездумно, рефлекторно, даже спустя всего несколько дней. Как уместно, что именно туда должна была попасть петля.

Если мужчина в капюшоне передо мной и заметил этот жест, он никак этого не показал.

— Так какой был приговор?

Его акцент был едва заметен. Либо он научился ему позже, либо усердно тренировался, чтобы избавиться от него. Но это было там, намек на эту ритмичную интонацию, на это чрезмерно тщательное произношение — то, как люди говорили при дворе, и сам звук этого вызывал у меня желание задушить его его собственными гребаными цепями.

— Если ты пытаешься завести дружбу, — пробормотала я, не смея отвести глаз, — советую забыть об этом. Она будет недолгой.

Его губы изогнулись.

— Насколько недолгой?

— Восемь часов, плюс-минус.

— Довольно недолгой, — признал он, и интонация не изменилась. Ни веселья. Ни сострадания. Только та шелковистая тихость, тонкая, паутинная ниточка звука в темноте. — Сожалею это слышать.

— Правда? — сказала я, и мой голос стал ещё ровнее.

Тогда он наконец замолчал.

Я осторожно пошевелилась в сене, цепи тёрли кожу там, где лежали на ней уже больше недели, туника липла к спине и груди. Мужчина напротив меня не двигался. Никаких попыток наброситься; никакой заметной злости из-за моего недвусмысленного отказа. Навязчивый импульс постепенно покинул мои конечности за время нашего разговора — маленькое благословение, хотя благодарить его за это я не собиралась.

Безопасно ли будет вздремнуть?

Казалось бессмысленным пытаться урвать ещё несколько часов отдыха перед вечным сном. С другой стороны, это хотя бы немного ускорит ожидание.

Я только успела прислонить голову к самому гладкому участку стены, какой смогла найти, как лорд Скрюченные Губы выпрямился, и шорох сена стал моим единственным предупреждением перед тем, как он снова заговорил.