Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа"

Вся огромная зала падает ниц передо мной.

— Да здравствует Король! — неистовствуют они в едином порыве, а за массивными стеклами окон я вижу, как праздничные залпы салютов с грохотом расцвечивают блеклое грозовое небо. Удержать рассудок в узде становится нечеловечески трудно.

Верховный жрец победоносно вскидывает мою руку вверх:

— Перед вами Король Артур! — орет он во всё горло, и овации достигают апогея.

Я через силу выдавливаю подобие улыбки.

Через силу заставляю колена не гнуться.

Через силу пытаюсь сделать глоток воздуха.

Но липкий пот на моей коже в долю секунды превращается в чистый бензин, питающий невидимый, яростный пожар. Каждая клеточка моего существа вспыхивает живым огнем, ощущение такое, будто меня заживо сжигают на костре. Жрец с криком ужаса резко выпускает мою ладонь — на его руке наливается багровый ожог, а лицо искажено острой мукой.

Сквозь налившиеся свинцом веки последнее, что я успеваю зафиксировать, — это лицо отца, который взирает на меня так, словно перед ним предстала самая чудовищная, разрушительная катастрофа в истории человечества.

А затем меня поглощает абсолютная тьма.

Артур хватается за горло, то и дело ослабляет галстук, а по его лбу градом катится пот. Он дышит с хрипом, кажется, вот-вот рухнет в обморок.

Верховный жрец вскидывает его руку вверх.

— Вот он, Король Артур! — Залу захлестывают овации. Все ликуют, и никто, кроме меня, не замечает тревожных знаков.

— Сразу видно, что он будет отличным правителем, посмотри, как он взволнован, — комментирует Вирджиния.

— Да здравствует Король! — выкрикивает гвардеец у меня за спиной, сливаясь с общим хором. Всеобщее веселье резко контрастирует с ледяным ужасом, скручивающим мой желудок.

Артур часто моргает, с трудом удерживая веки открытыми. Внезапно Верховный жрец издает истошный вопль и прижимает руку к груди. Зала погружается в мертвую тишину.

Делаю несколько шагов вперед; в воздухе висит растерянность, никто не понимает, что происходит. Артур закрывает глаза, его голова безвольно клонится на грудь. Меня бросает в дрожь, едва я замечаю ладонь жреца. Она превратилась в сплошную кровавую рану, словно с неё живьем содрали слой кожи.

Жрец падает на колени, судорожно хватая ртом воздух.

— Почему… его кожа… горит?

Напряжение становится почти осязаемым.

— Это тот же самый огонь, которым жгли меня вы. — Голос, похожий на голос Артура, но куда более низкий и тягучий, отчетливо произносит эти слова. Король Давид резко вскакивает на ноги, и на его лице проступает осознание неизбежного.

Артур поднимает голову, и его глаза, некогда сладкие, как мед, теперь пылают цветом раскаленного пламени.

Ничего прежнего в нем не осталось.

Он взмывает меч и с чудовищной силой вонзает его в грудь Верховного жреца, пробивая сердце.

— А теперь вы будете гореть вместе со мной — до последнего, до единого. — Он рывком выдергивает клинок, оставляя тело Жреца в расплывающейся луже крови. Садистская улыбка искажает его лицо, а брызги крови убитого человека оседают на его скулах.

«Элайджа… был прав».

Начинается паника. Аристократы в ужасе мечутся к выходам, многие парализованы страхом. Даже журналисты бросают камеры, не в силах оторвать взгляд от этой бойни.

Жрецы первыми прячутся за спинами вооруженной стражи.

— Остановите его! Чего вы ждете?! — вопит кто-то из них. Гвардейцы медлят; враг — это тот, кому они еще секунду назад присягали на верность. Один из них берет себя в руки и стреляет, я бросаюсь вперед с замирающим сердцем, но пуля сгорает в прах, не долетев до тела Артура каких-то два сантиметра. Выдыхаю, осознав, что всё это время не дышала.

Артур сходит с помоста и с чудовищной жестокостью устраивает кровавую баню. Я не могу поверить в ту легкость, с которой он разрывает на куски любого, кто попадается ему на пути. Его меч разящим вихрем переходит от одного тела к другому, без капли жалости, а толпа в безумном порыве давит друг друга у дверей, пытаясь спастись.

Единственный, кто сохраняет остатки хладнокровия, — Король Давид, он толкает Эдоардо к гвардейцу.

— Уводи его отсюда! — рычит он.

Стражник кивает, но Эдоардо не двигается с места, его глаза остекленели от ужаса при виде брата, идущего прямо на них. Я бегу, в ужасе от того, что Артур может натворить в таком состоянии.

Лицо Короля Давида искажено отчаянием человека, знающего, что выхода нет, но он продолжает отталкивать сына.

— Он не помилует тебя, спасайся от Зл… — Его губы извергают поток крови, забрызгивая лицо Эдоардо.

Опускаю взгляд на его грудь: из грудины торчит лезвие.

— Умирай от моей руки точно так же, как Королева. — Артур резко вырывает меч, оставляя Короля агонизировать на полу.

Эдоардо, скованный шоком, наблюдает, как его родной брат убивает отца. В его глазах застыл невыносимый ужас, но слезы не могут пролиться. Гвардеец, больше не медля, утаскивает его прочь, подхватив под руки.

«Умирай от моей руки точно так же, как Королева». Эти слова эхом отдаются в моих ушах. Я потрясена настолько, что не могу ни говорить, ни даже кричать. Это Артур, но… это больше не он.

«Он убил их мать?» Артур проводит пальцами по лезвию, стирая кровь, затем склоняется над умирающим отцом.

— Я отправлю вас всех в ад — по одному, — шепчет он, пока тот испускает последний вздох.

Я осталась единственной в зале, потому что все остальные пытаются спастись бегством. Когда его глаза, цвета пламени, вонзаются в меня, странный жар разливается в моей груди.

Он наклоняет голову набок.

— Лавиния, — зовет он с такой нежностью, которая пугающе диссонирует с только что совершенным зверством. — Я нашел тебя, — добавляет он так, словно знает меня с незапамятных времен.

«Почему он так на меня смотрит?» Он протягивает руку, испачканную в крови. Я должна дрожать от страха, чувствовать омерзение, но… он улыбается, и в этой улыбке я узнаю того самого парня, что когда-то сравнивал меня с синим тюльпаном. И я, преодолев нерешительность, обретаю голос:

— Ты узнал меня? — Я впитываю каждую тень на его лице, каждое выражение, каждый вдох.

— Я бы узнал тебя в любой жизни.

Вздрагиваю, по коже пробегает ледяной ток, словно я уже видела эту сцену когда-то в глубоком прошлом. Он другой, но в то же время — всё тот же. Он другой человек, но это Артур. Его глаза пылают огнем, но я по-прежнему вижу в них ту самую медовую сладость.

Он смотрит на меня с чувством, которому нет названия.

Странная ностальгия пронзает меня насквозь, словно я обрела часть себя, о существовании которой даже не подозревала.

Он хмурится. Отдергивает руку, сжимая губы. Разворачивается, и я вижу, как позади нас отряд солдат выстраивается в линию, наводя на Артура арсенал огнестрельного оружия.

«Нет…» — Огонь! — приказ, от которого кровь стынет в жилах.

В мгновение ока летят пули; закрываю глаза, но чьи-то руки притягивают меня к себе, и, открыв глаза, я снова делаю вдох. Артур заслоняет меня собой, подставляя спину под пули и крепко прижимая к своей груди.

Я в полнейшем шоке: пули превращаются в пепел, едва коснувшись его кожи. Наблюдаю, как они теряют форму и рассыпаются в пыль. «Как это возможно?» Я словно в ночном кошмаре, из которого нет выхода: пол залит кровью, усыпан стеклом, а пороховой дым окутывает нас ядовитым туманом.

Грохот выстрелов сменяется истошными криками боли. Артур смещается в сторону, я кашляю от нехватки кислорода и оглядываюсь. С трудом замечаю, как солдаты валятся с ног под ударами умелого мечника. Фокусируюсь и не верю своим глазам.

«Элайджа?» Он должен был отбывать наказание, но он жив и орудует мечом с безграничной энергией, далекой от того кататонического состояния, в котором я оставила его в камере. Он сжимает в пальцах то же самое оружие, что использовал в лесу, когда вызвал землетрясение. Невероятно, но порезы и раны на его коже затягиваются сами собой. Он возвращает свои силы, словно его плоть питается самим пробуждением Зла.